07 августа 2020 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Общество
Дмитрий Волков
Смертный выбор
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Общество
Вадим Колесниченко
Концепция тотальной украинизации. Анализ
Общество
Александр Каревин
Житие «святого» Иуды
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Общество
Владимир ГОРЯЧЕВ
Политическое и правовое учение преподобного Иосифа Волоцкого
Общество
Сергей ГРИНЯЕВ, Александр ФОМИН
Иерархия кризисов
 
 
 

Статьи: Религия

Алексей ВЕЛИЧКО
Папизм на Западе и на Востоке:
из истории церковно-государственных отношений времен Византийской Империи

Величко Алексей Михайлович — юрист и политический публицист. Родился в 1963 году. Окончил Ленинградский государственный университет. Доктор юридических наук. Автор семи книг и более ста статей.

Безошибочностью обладает в силу своего назначения римский первосвященник... когда он, как верховный пастырь и учитель всех верующих… провозглашает окончательным решением учение о вере и нравственности… Определения его справедливо называются непреложными сами по себе, а не из согласия Церкви, и… не нуждаются ни в каком ином утверждении.

Из актов II Ватиканского собора1

Неправда римский идеи тем могла действовать, что эта идея покоилась на ряде фактов, но в том и была неправда, что она ошибочно восприняла эти факты, что она насиловала собственную историю, что она не поняла собственной истории или поняла ее слишком односторонне — слишком человечески.

Н.С. Арсентьев

История отношений между Церковью и государством знает различные, порой кардинально противоположные формы. Так, традиционно повелось определять доминирующей чертой Западной (или Римо-католической) церкви папизм, с его обязательными атрибутами, а Восточной (Православной) церкви — «симфонию властей» как идеальную конструкцию, нередко именуемую «цезаропапизмом». Но, очевидно, история гораздо глубже и разнообразнее этих за¬стывших наименований. И Рим, и Константинополь знали разные влияния, поэтому далеко не всегда Запад был «папистским», и отнюдь не во все периоды истории Византийской Империи «симфония властей» довлела в умах политической власти и клира. Было бы слишком упрощенно утверждать, что папизм имеет одну географическую привязку — Рим, а Восток был свободен от его влияния.

Существуя в течение столетий в качестве единого духовного и политического тела, Запад и Восток активно воздействуют друг на друга как политически и идеологически, так и исторически. События на берегах Босфора и в Италии тесно переплетаются друг с другом, нередко выступая катализаторами тех или иных явлений на другой стороне. Конечно, зачастую Запад выступал в качестве антагониста Востоку, как и Восток — Западу. Неразрывно связанные христианством, дети имперского сознания, Рим и Константинополь неизменно являлись конкурентами на властном поприще. Само отделение Запада от Востока, тонко замечал Н.С. Суворов (1848–1909), произошло вследствие неясности отношений между факторами церковной власти и столкновений лиц, притязавших на нее. А вовсе не потому, что одна сторона признавала необходимость единой церковной власти, а другая сторона ее отрицала2 . Общеизвестно, что римский епископ традиционно являлся соискателем на высшие церковные полномочия в христианском мире, желая быть владыкой Вселенной. Но не всегда говорят, что не менее активным претендентом на аналогичные прерогативы в это же время был и Константинопольский патриарх.

Явилось ли разделение единого тела Вселенской Церкви и Римской империи, столь значительно изменившее историю христианского мира и оставившее неизгладимые черты на облике восточной и западной цивилизации, естественным ходом вещей, тем следствием, к которому неизбежно вел союз Церкви и государства? Ведь еще долго после трагичного 1054 г. в глазах современников это было единое тело, пусть и разделенное границами, языком, находящееся под властью разных государей, но сохранившее традиционный имперский дух. Или, быть может, оно возникло как результат формирования и реализации доктрины, ошибочно воспринятой некоторыми историческими личностями в качестве единственно возможной и наиболее отвечающей духу Учения Христа? Какую лепту в это роковое событие внес папизм, вскормленный молоком римской кафедры, но пустивший широкие корни и на Востоке?

ЧАСТЬ I. РИМСКИЙ ПАПИЗМ

Глава 1

Как показывает история, папизм следует характеризовать совокупностью следующих устойчивых признаков. Это, во-первых, стремление единолично управлять Поместной Церковью, как епископ епархией; во-вторых, притязание на власть над другими поместными церквами; затем, стремление возвыситься над государственной властью; и, наконец, притязание на высший вероучительный авторитет3.

Ошибочно полагать, как это нередко случается в литературе, будто претензии Рима на высший вероучительный авторитет и абсолютные церковно-судебные полномочия уже с первых веков христианства выглядели чем-то необычным на фоне взаимоотношений остальных поместных церквей. В условиях обрядовых и канонических разнообразий многочисленных общин древней Церкви неизбежно возникала конкуренция тех или иных кафедр на закрепление именно своих традиций и правил в качестве единственно верных, универсальных. При этом, разумеется, древность и авторитет конкретной поместной церкви, как правило, связанный с ее апостольским происхождением, выступали одним из серьезнейших критериев истины, залогом того, что в этой церковной общине сохраняются апостольское Предание и учение.

Церковь желала единства, но достигалось оно, в том числе, за счет ожесточенных споров. В этой связи невольно вспоминается известное место из 1-го Послания к Коринфянам св. апостола Павла: «Ибо… сделалось мне известным о вас, братия мои, что между вами есть споры. Я разумею то, что у вас говорят: “я Павлов”; “я Аполоссов”; “я Кифин”; “а я Христов”. Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились?» (1 Кор.1, 11–13). Уже с первых веков наблюдается практика запросов и письменных ответов духоносным лицам по отдельным вопросам организации церковной жизни и включение их в свод обязательных правил, которыми должны руководствоваться епископы. Не являлась исключением и Римская церковь, архиереи которой неоднократно давали необходимые советы или инициативно вмешивались в жизнь других общин.

Как известно, Православная Церковь издревле отдавала должное заслугам Рима, но никогда не склонялась к признанию за ним особых правомочий, не отождествляя честь св. апостола Петра с административными прерогативами. Но для самого римского сознания являлось безусловным, что верховенство св. апостола Петра означает наличие у него и его преемников по кафедре верховной власти над иными апостолами и епископами, причем неотчуждаемой по своей природе, присущей исключительно римскому архипастырю по праву преемственности.

Почему Рим так рано ощутил свою роль вселенского судии? — вопрос сложный и дискуссионный. По-видимому, здесь сошлось несколько обстоятельств: древность и авторитет кафедры, образованной св. апостолами Петром и Павлом, кровь многих тысяч христианских мучеников, прославивших город, значение Рима как центра Империи и потому уже презумпция высокого статуса епископов, первенствовавших в нем, традиционный для римлян мотив вселенского господства и т.п. Позднее сюда прибавилось то, что Рим в условиях ослабевшей и временами едва ли дееспособной власти западного императора в меньшей степени, чем восточные епископы, был связан его волей. В то же время Рим являлся, по сути, единственным миссионерским центром всего Запада, тогда еще безнадежно языческого и дикого, только начинающего врастать в римскую культуру. Совокупно с изложенными выше обстоятельствами это тем более способствовало пониманию Римской церкви как центра духовного и административного влияния, хотя бы первоначально только на Западе.

В дальнейшем укреплению авторитета Рима во Вселенской Церкви немало способствовала борьба с арианством, которым был поражен практически весь Восток. Рим, мало затронутый тринитарными и христологическими спорами, неожиданно оказался той инстанцией, к которой можно было обратиться за помощью и чьим именем влиять даже на позицию императоров, некоторое время по заблуждению покровительствующих арианам. Когда в Церкви пылали догматические споры, Рим упрочил свое положение, взяв на себя роль арбитра и защитника Православия. При ослабевающей императорской власти в западной части Империи, не способной бороться с варварами и внутренними неурядицами, духовный авторитет неизбежно влек за собой и авторитет церковно-административный и даже сугубо политико-административный.

Процесс этот был далеко не скор и не так прямолинеен, как может показаться. Достаточно вспомнить, что на Никейском Соборе 325 г. (Первый Вселенский) папа по старости не присутствовал, а его легаты ничем не выделялись из общей массы епископов, на фоне которых блистал св. Афанасий Великий, тогда еще диакон Александрий¬ской церкви. На Второй Вселенский Собор (380–381) папа вообще не был приглашен императором св. Феодосием I Старшим (379–395), по-видимому, не видевшим в этом острой необходимости. Но если бы римский архиерей к тому времени уже имел устойчивый авторитет, то такого бы, очевидно, не случилось. Ведь в последующем обмен мнениями и даже прямые запросы восточных патриархов и императоров в адрес пап по догматическим вопросам стали уже обычным явлением, в немалой степени влиявшим на результат дискуссий.

Тем не менее взгляд на Римскую церковь как первенствующую вначале над другими поместными церквами, а затем и над всей Вселенской Церковью, сформировался у самих римских епископов очень рано.

Уже в I в. св. Климент, ученик св. апостола Петра, в своем послании к Коринфской церкви решительным тоном требовал повиновения Риму как высшему арбитру в разбираемом споре: «Если кто-нибудь из вас не будет повиноваться тому, что Иисус сказал через Нас, пусть знает, что он совершает большой грех и подвергает себя страшной гибели»4.

Во II в. римский епископ не желал допускать, чтобы в какой-либо другой поместной церкви существовала практика, отличная от практики Римской церкви. В III в. папа допускает уже властное вмешательство в дела других церквей. В IV в. «попечение обо всех церквах» становится обычным термином на официальном языке Римской церкви, и в связи с этим появляется требование о признании за папой высшей судебной власти во Вселенской Церкви5. На Римском Соборе 340 г., защитившем св. Афанасия Великого от нападок и обвинений евсевиан, папа Юлий I (337–352) публично заявил о вероучительном первенстве рим¬ских первосвященников: «Всех этих соблазнительных явлений и не было бы вовсе, если бы вы держались старого обычая (какого? — А.В.) — сначала обращаться к нам, а затем уж и делать постановления»6. Папа сказал правду, но не всю правду — мнение Рима действительно нередко ставило точки над i, но это не значит, что только он подытоживал споры. В течение длительного времени авторитет Александрийской и Антиохийской кафедр был не менее высок, чем у западного архиепископа, а их богословские школы славились во всей Вселенской Церкви.

В V в. римский первосвященник счел для себя возможным выступить арбитром между св. Кириллом Александрийским и Константинопольским епископом, ересиархом Несторием. Римское сознание к тому времени было уже таковым, что папа, наделивший св. Кирилла Александрийского полномочиями своего местоблюстителя, питал надежду сделать Александрийского патриарха первенствующим на Востоке, при условии, что последний преклонится перед высшим первенством «вселенского патриарха»7.

После Третьего Вселенского Собора (Эфес, 431 г.) папа св. Лев Великий (440–461) системно изложил доктрину о главенстве римских епископов в Церкви8. Из своего учения, которое он излагал главным образом в церковных проповедях, произносимых в день хиротонии перед собраниями итальянских епископов, св. Лев делал следующие практические выводы: 1) кто посягает на авторитет римского епископа и отказывается в повиновении апостольскому престолу, тот не хочет подчиняться блаженному апостолу Петру; 2) кто отвергает власть и первенство (principatum) апостола Петра, тот ничуть не уменьшает его достоинства, но, надменный духом гордыни, низвергает сам себя в преисподнюю.

В свою очередь поддержание высших административных полномочий Рима было совершенно невозможно без признания за ним и высшего вероучительного авторитета, и наоборот — этого требовала сама логика понятий. Знаменитый русский историк Церкви В.В. Болотов (1853–1900) справедливо отмечал, что «если мысль о непогрешимости римского епископа и была еще вне представлений Льва Великого, то на юридической почве все же были уже даны все прерогативы, какие потом были утверждены на IВатиканском соборе»9.

Политические и духовные полномочия Рима, как их видят понтифики, последовательно отражаются в западном каноническом праве. Уже папа Геласий I (492–496) стал присоединять к каноническим сборникам постановления собственные и постановления своих предшественников, придавая им авторитет, равный соборному10. Позднее Бернольд Констанц, верный приверженец папы Григория VII Гильдебранда (1073–1085), напишет: «Быть судьей канонов и постановлений является безусловной привилегией апостольского престола»11. Задолго до 1869 г. западные канонисты высказали и обосновали мысль о непогрешимости папы, суждения которого рассматривались как «judicium coeleste, irreformabile», а приговор которого почитался как «rectissimus propter assistentiam Spiritus Sancti»12.

Характерный пример представляет в этом отношении история анафематствования Шестым Вселенским Собором (680 г.) папы Гонория (625–638). Его сочувствие монофелитам не вызывало сомнений у современников и Отцов Собора. В своем послании к папе Домну (676–678) император Константин IV Погонат (668–685) недвусмысленно отмечает, что сохранение до открытия Собора имени папы Гонория в диптихах обусловлено только уважением, которое Вселенская Церковь питает к апостольскому престолу, но не образом его мыслей13. Аргументы, приведенные на Соборе, не оставляли легатам никакого поля для маневров, папа был анафематствован, хотя, очевидно, это решение в корне подрывало авторитет Рима и принцип непогрешимости папы в делах веры. Но Рим нашел для себя выход из положения. По приезде легатов из Константинополя преемник папы Агафона (678–681) папа Лев II (682–683) в своем ответном послании заявил буквально следующее: Гонорий анафематствован потому, что не просветил Рим¬ский престол учением, переданным от апостолов, но низким предательством запятнал его. В послании к испанским епископам по поводу этого Вселенского Собора Лев выразился еще уклончивее: Собор предал анафеме еретиков вместе с Гонорием, который не погасил занявшееся пламя еретического учения, как это подобает апостольскому достоинству, но по нерадению взлелеял его. Получается, что Гонорий не ересиарх, а лишь не вполне радетельный в делах веры и, быть может, легкомысленный папа. Получается, понтифик осужден вроде бы не за сделанное им (поддержка монофелитства), а за «ненадлежащее исполнение своих обязанностей» — очевидная и грубая натяжка, не имеющая ничего общего с принципами вселенского церковного судопроизводства. Еще дальше пошел папа Адриан II (867–872), обыграв эту историю таким образом, будто суд над Гонорием состоялся только с согласия самого римского понтифика, который и утвердил его своим актом. В результате получается, что не Вселенский Собор осудил папу Гонория, а его преемник, давший на то предварительное согласие и принявший соборную формулу14.

Вскоре тезис о превосходстве священства над царством в духовной сфере, актуальный до этого только в контексте систематического (и не всегда удачного) вмешательства византийских императоров в вероучительные и иные догматические споры, стал пониматься в Риме как главенство папы и в политической области. Сама политическая власть начинает считаться производной от духовной власти римского понтифика, который, таким образом, становится главой не только Вселенской Церкви, но и всего христианского мира. И эта тенденция начинает приобретать доктринальные черты. Так, в сочинении некоего Гуго из Сен-Виктора говорится буквально следующее: «Насколько духовная жизнь выше земной жизни и дух выше тела, настолько же духовная власть превосходит земную в силе и достоинстве. Потому что духовной власти препоручено наставлять светскую власть… и судить ее, если она не хороша. Сама же она, напротив, была первоначально установлена Богом и, если она заблуждается, то может быть судима одним Богом, как написано: духовная власть судит все, и не судима никем»15.

Окончательное оформление отдельных положений в единую доктрину происходит уже в XI веке, после выделения Западной церкви из лона Вселенской. Возникает известная теория «двух мечей» — своеобразная интерпретация известного места из Евангелия (Лук. 22, 36, 38 и Матф. 26, 52), которые якобы были переданы Спасителем св. апостолу Петру. Но один из них Христос повелевает вложить в ножны, т.к. священник, занятый божественным служением, не должен употреблять его сам, и передать императору.

В 1075 г. папа Григорий VII Гильдебранд, риторически для себя вопрошавший: «Неужели тому, кому дана власть затворять и открывать врата неба, не дозволено судить о земном? Кто сомневается, что служители Христа — отцы и учители царей, князей и всех верных?»16, издал документ «Dictates Papae» («Диктаты папы»). «Диктаты» включают в себя 27 основополагающих принципов Римской церкви. Самые важные из них таковы:

1. Римская церковь основана одним только Господом.

2. Римский епископ один по праву зовется вселенским.

3. Он один имеет право низлагать и восстанавливать епископов.

4. Папский легат, даже если он низшего ранга, на любом соборе имеет превосходство над всеми епископами и может вынести приговор о низложении против них.

5. Один только папа имеет право издавать новые законы в соответствии с нуждами времени.

6. Папа может низлагать императоров.

7. Ни один синод не может быть назван всеобщим без его приказа.

8. Ни одна книга не может считаться канонической без одобрения папы.

9. Никакой его приговор не может быть никем отменен, но сам папа может отменять любые приговоры (имеются в виду церковные суды)

10. Наиболее важные дела любой церкви (догматические и канонические) могут рассматриваться апостольским престолом

11. Он может освобождать подданных «несправедливых» государей от присяги, и т.п.17.

Издав свои «Диктаты», Гильдебранд, не задумываясь, начал воплощать их в жизнь. В скором времени графы Испании получают письмо папы следующего содержания: «Вы, конечно, знаете, что с давних времен Испанское королевство составляет собственность св. Петра, что оно принадлежит единственно апостольскому престолу, хотя и находилось в руках язычников. Но то, что раз сделалось собственностью Церкви, никогда не перестает быть ее принадлежностью». Аналогичное заявление в скором времени направляется королю Венгрии: «Ваше королевство, как вы могли узнать это от Ваших предшественников, составляет собственность Римской церкви». Письма о том, кто по праву является собственником остальных европей¬ских королевств, вскоре получают почти все христианские государи, так что практически не осталось ни одного монарха, обойденного папским вниманием18.

В XII в. папа Александр III (1159–1181) издал постановление, в котором папская власть приобретает характер не только верховный, но всеобъемлющий. В этой связи апостольскому престолу подлежат не только все дела, относящиеся к церковному суду, но и светскому тоже19. Вскоре это правило в Риме стали понимать таким образом, что папа может рассматривать все кассации по церковным и иным спорам вне зависимости от того, направлялась ли сама кассация на его имя. Вследствие этого все приговоры помест¬ных церквей получают свое признание только после их проверки и утверждения папским престолом.

Преемник Григория VII, один из трех самых могущественных в череде римских епископов Иннокентий III (1198–1216), еще дальше развил учение о римском архиерее как источнике политической власти. В одном из своих писем он писал: «Мы признаем за избирателями право и власть выбора короля… Мы должны признать право, которое основывается на древнем обычае, в особенности потому, что это право было им дано самим апостольским престолом (выделено мной. — А.В.), который в лице великого Карла перенес Римскую империю от греков к германцам. Но зато следует, чтобы государи признавали, что нам принадлежит право и власть разбирать личность. Нам, обязанным помазать, посвящать и венчать. Потому что правильно, чтобы исследование лица принадлежало тому, кому принадлежит возложение рук. Как! Если бы князья вздумали возвысить в достоинство короля — святотатца, отлученного от Церкви, тирана, слабоумного, еретика или язычника, то неужели мы должны бы были его помазать, посвятить и венчать на царство? Это невозможно»20. Этому папе папская доктрина обязана рождением теории «двух светил», где священство уподобляется солнцу, а императорское достоинство— луне. Поскольку же ясно, какое из светил больше, нетрудно догадаться, кто имеет первенство: король или понтифик.

По словам папы Иннокентия III (1198–1216), Господь предоставил Св. Апостолу Петру для управления не только Церковь, но и весь мир21. Поэтому императорская власть устраняется от участия и в делах Вселенских Соборов, которые, правда, в такой редакции уже утратили свое первоначальное высокое значение и служили только тому, чтобы усилить торжественность обстановки, при которой изрекалась папская воля22.

Еще категоричнее принципы папской политики обозначил папа Иннокентий IV (1243–1254) в своей энциклике «Aeger cui leveia», заявив, что император, не подчинившийся наместнику Христа (хотя первоначально папы считали себя наместниками «только» св. апостола Петра), противится Самому Христу23.

Со временем в представлении Запада Церковь начала восприниматься в качестве духовной монархии с папой во главе. Как и любое государство, пусть даже и духовное, она есть общество неравное, где клиру отводится особое место, а папа, как государь, приобретает широкие полномочия и исключительные прерогативы во всех сферах. Императоры и короли не только не вправе рассчитывать на какую-либо правительственную власть в Церкви — всю полноту и духовной и светской власти имеет только папа. «Папство, — не без иронии замечал казанский профессор Н.Я. Беляев (1843–1894), — давно усвоило себе воззрение, что весь мир находится или по крайней мере должен находиться в обладании наместников блаженного Петра в Риме, что все государства мира суть не более, как провинции той всемирной монархии, которая должна находиться во власти пап, и если действительность не соответствовала этому мечтательному идеалу, то папы утешали себя тем, что идеалы вообще всегда расходятся с действительностью»24.

Понятно, что это правило распространяется не только на светскую власть. Все органы Церкви, кроме, разумеется, понтифика, обладают полномочиями вследствие личного решения «викария св. Петра», и вся церковно-правительственная иерархия заимствует свою власть исключительно от папы, включая определение лиц на церковные должности25. Так, папа Климент IV (1264–1268) издал постановление, подробно обосновывающее безусловное полномочие римского епископа распоряжаться всеми без исключения церковными должностями26. Последовательно развивая идею папского превосходства в Церкви и в Империи, понтифики поставили под сомнение епископский статус остальных архипастырей Церкви, полагая, что во всей Вселенной есть только один архиерей — сам папа, остальные не более чем его викарии. И хотя в полном объеме реализовать эту «теорию» было совершенно невозможно, Рим позаботился о том, чтобы зримо продемонстрировать зависимость местных епископов от понтифика. В частности, к таким обрядовым формам, ранее никак не связанным с епископской хиротонией, следует отнести передачу папой паллиума епископу и систематический отчет (раз в три года) епископа перед Римом о состоянии дел в его епархии.

Совокупно все сказанное и было главное, ради чего боролся Рим, остальное — детали. И во имя главного — папской власти и папской непогрешимости — Рим охотно жертвовал этими деталями, которым в иные времена придавал гораздо большее значение.

Как известно, в эпоху Вселенских Соборов Римская церковь последовательно настаивала на своей практике и обычаях как универсальных, например, на целибате священства, опресноках, субботнем посте и т.п. Эта тема горячо дебатировалась на заседаниях Константинопольского собора «в храме Святой Софии» в 879–880 гг.27. А когда Трулльский (Пято-Шестой) (Константинополь, 691–692 гг.) Вселенский Собор утвердил каноны, слабо согласующиеся с римской практикой, папа не признал его, полагая, что имеет место покушение на высший вероучительный статус и непогрешимость римской кафедры.

После выделения Римской церкви из лона Вселенской обрядовые и догматические споры вполне естественно обостряются. Но отнюдь не всегда. В ходе попыток присоединения греков к Риму папа неожиданно занимает в этом вопросе довольно мягкую позицию. Главное — добиться признания папы главой Вселенской Церкви и filioque. Стремление обеспечить свои высшие церковно-правительственные полномочия на Востоке совершенно понятно, но примечательно и желание пап навязать грекам помимо этого римскую формулу Символа веры. И хотя за давностью времени подлинные мотивы уже трудно определить, сложно опровергнуть предположение, что таким образом папы заставляли греков признать свой авторитет выше соборного, т.к. Никео-Цареградский символ был утвержден на первых двух Вселенских Соборах, где его участие являлось минимальным или вообще не имело места. Кроме того, допустить, что папа уже несколько веков исповедует неправославный Символ веры — значит бросить тень сомнения на его непогрешимость, что для Рима было невозможно в принципе.

В послании папы Климента IV (1265–1268) императору Михаилу VIII Палеологу (1261–1282) подробно излагается католическое вероисповедание, в котором центральное место занимает именно учение о первенстве и власти римской кафедры, а не опресноки28. Его преемника папу Григория X (1271–1276), собравшего в 1274 г. в Лионе «вселенский» собор для заключения унии с Константинополем, в первую очередь также волновал вопрос о признания главенства римского понтифика во Вселенской Церкви, а не «детали». Свидетельством покорности греков выступила императорская грамота, в которой папа признавался первым первосвященником (государем), вселенским папой и отцом всех христиан. Палеолог просил лишь об одной уступке — сохранении древних греческих церковных обрядов, что не встретило серьезных препятствий. На четвертом заседании собора, 6 июля 1274 г., папа торжественно объявил, что греки, засвидетельствовав ему свою покорность и признав главенство папы, свободны от схизмы29.

Аналогичным образом формировалась согласительная позиция при подготовке Флорентийского собора 1437–1439гг., завершившегося очередной, хотя и подписанной императором и многими епископами, но не принятой Восточной церковью унией. И на этот раз вопросы о главенстве папы во Вселенской Церкви и filioque являлись ключевыми в отношениях двух противоположных сторон.

Спустя полтораста лет, в 1569 г., была заключена и на этот раз реализовалась Брестская уния, подготовленная заговором части восточного епископата при жесточайшем нажиме польской короны. Папа, изменники-епископы и магнаты согласились на следующих условиях: неприкосновенность церемоний, служб и порядков Святой Восточной церкви при, конечно же, признании власти римского папы над всей Церковью30.

На I Ватиканском соборе 1869–1870 гг. был наконец утвержден догмат о непогрешимости папы в делах веры и христианской нравственности, когда он говорит ex cathedra, т.е. когда осуществляет свою пастырскую деятельность. Буквально текст Конституции, принятой на этом собрании, гласит следующее: «Римский первосвященник, когда говорит ex cathedra, т.е. когда, выполняя роль пастыря и учителя всех христиан, в силу своей верховной апостольской власти определяет то учение о вере и нравственности, которое должно содержаться всею Церковью, — по Божественному содействию, обещанному ему в блаженном Петре, обладает той непогрешимостью, которую Божественный Искупитель благоволил наделить Свою Церковь для определения учения о вере и нравственности, вследствие чего таковые определения римского первосвященника сами по себе, а не по согласию Церкви, суть непреложны»31.

Полный титул, которым величается папа после 1929 года, когда он стал главой Города-государства Ватикан, вы¬глядит следующим образом: «Епископ Рима, заместитель Христа, преемник князя Апостолов, верховный первосвященник (понтифик) Вселенской Церкви, патриарх Запада, примас Италии, архиепископ и митрополит провинции Романии, раб рабов Божиих, суверен Города Государства Ватикан».

Западными правоведами нередко отмечается то обстоятельство, что кодекс 1917 г. — один из основных источников права Западной католической церкви до II Ватикан¬ского собора (1962–1965 гг.), основывался на понимании Церкви как «совершенного общества» (societas perfecta), во многих отношениях похожего на государство. Напротив, Кодекс 1983 г., разработанный с учетом ватиканских канонов 1965 г., занимает в этом вопросе принципиально иную позицию — Церковь представляет собой уникальное сообщество, поэтому ее правовая система не должна копировать светскую, но обладать признаком уникальности32. Но какое из главных положений, которыми так дорожил Рим, собор изменил или отменил? Скорее, он только усилил догмат о папской непогрешимости, юридически сформулированный за сто лет до него.

Так, согласно соборным канонам, папа обладает «верховной, полной, непосредственной и универсальной ординарной властью», которую осуществляет по Божественному праву. «Власть верховная» означает, что в ее осуществлении «римский первосвященник свободен и независим от членов коллегии епископов», будучи никому не подсуден. «Полная» — то, что это такая власть, у которой нет недостатка ни в одном из существенных элементов ни в отношении верующих, ни в отношении управления Церковью. «Непосредственная» — свидетельство того, что власть осуществляется папой непосредственно, прямо, без посредующих звеньев «над всеми верующими и всеми отдельными Церквами». «Универсальная власть» означает то, что римский папа является главой Церкви33.

Помимо этого можно добавить, что папам принадлежит право надзора над всею Церковью, право дарования диспензации (неприменения на отдельных территориях определенных канонических актов) и привилегий, право привлечения к своему суду всех важных, по их мнению, церковных дел и принятия апелляций от всех национальных церквей и т.д. Формально при осуществлении своей юрисдикции папа связан предписаниями jus divinum («божественного права») и определениями ранее изданного церковного права. Но и они легко отклоняются и изменяются, если того требуют обстоятельства времени и места34.

По обоснованному мнению Н.С. Суворова, еще из средневекового развития папизма вытекало, что папа является высшим и единственным законодателем для всей Церкви. Даже «вселенские соборы» (а Римо-католическая церковь насчитывает 21 собор) созывались не столько для решения вопросов, сколько для выслушивания и одобрения папской воли, и не могли устанавливать ни одной нормы, которая проистекала бы из их решения и авторитета, а не из авторитета утверждавших эти нормы пап35. Эта идея также получила свое закрепление в актах II Ватиканского собора. «Да, — пишет католический правовед, — однозначно папы признают авторитет, значимость, ценность и нерушимость канонов ряда Вселенских Соборов (почему только «ряда» и каких именно соборов?— А.В.). И одновременно это означает то, что папы вправе признавать авторитет Соборов. Такая формула дает основание для следующей постановки вопроса: собор лишь постольку канонический собор, поскольку его каноничность признается римским папой»36. Итак, папа выше Вселенских Соборов, решения которых он реципирует единолично, поскольку к прерогативе римского папы относится созыв Вселенских Соборов, председательство на них и утверждение их актов37. Да и в целом, как следует из устоявшегося мнения западных правоведов, за папскими декреталиями нужно признавать больший канонический авторитет, чем за творениями Отцов Церкви38.

Папа является тем лицом, без которого Коллегия епископов католической церкви (т.е. совокупность всех католических епископов) не имеет своих ординарных полномочий. 336-й канон II Ватиканского собора гласит: «Коллегия епископов, главой которой является верховный понтифик, а членами — епископы в силу таинственного посвящения и иерархического общения с главой и членами коллегии, и в которой постоянно пребывает собор апостолов, тоже является (вместе с главой, но никогда — без своего главы) субъектом верховной и полной власти по отношению ко всей Церкви»39.

Как Вселенский Собор может включить в свою повест¬ку только те вопросы, которые одобрены папой и никакие более (338-й канон), так и Коллегия епископов не вправе издавать никаких документов, если они не одобрены папой, если даже они являют собой плод коллегиальной епископской инициативы (341-й канон).

Синод епископов, обладающий несколько иными полномочиями и функциями, чем Коллегия епископов, также не действует без папы. Он может только обсуждать те или иные вопросы, но не решать их, кроме случаев, когда решение вопросов делегировано синоду самим понтификом (343-й канон). Кардиналы, изначально являющиеся помощниками папы, хотя и избирают самого папу, но консистория — т.е. собрание кардиналов — действительна только в качестве органа, помогающего папе. Даже декан — глава коллегии кардиналов — не обладает в отношении них какой-либо управленческой властью (352-й канон). О римской курии, т.е. аппарате папы, своего рода «папской администрации», и говорить не приходится: она всецело зависима от папы и ему подчинена40.

Соборы иных поместных (партикулярных) церквей, действующие наряду и по аналогу Вселенских Соборов, хотя и обладают законодательной властью применительно к своей территории, но не могут посягать на универсальную власть папы. В частности, их декреты не могут быть обнародованы (т.е. не вступают в действие) без их предварительной проверки апостольским престолом (445-й и 446-й каноны). Конференции епископов также вправе обнародовать свои решения только после их проверки римской курией и папой (455-й канон). Иными словами, все подчинено папе, который, как живой образ Христа на земле, обладает всей полнотой власти в Церкви и абсолютной непогрешимостью.

Глава 2

Такова краткая история формирования папской идеи, как она выкристаллизовалась в Римо-католической церкви в качестве неотъемлемой части ее догматического и политического учения. Но на ранних стадиях своего развития оба довлеющих принципа — первенство римского архиерея в Церкви и Империи и его непогрешимость — были куда менее категоричными и более вариативными по содержанию. «В развитии папской системы, — писал Н.Я. Беляев, — можно подметить такой общий закон, что практика здесь обыкновенно предшествует теории: сначала папы фактически овладевают какой-либо привилегией, а потом уже является вымысел, который доказывает, что папы действуют правильно и законно»41. С течением лет, тем не менее, необходимые акценты были расставлены. Весьма интересно и поучительно посмотреть, каким образом «теоретические» римские притязания все больше и больше практически касаются политической сферы и как реагирует на них политическая власть.

Чрезвычайно смело и потому ошибочно предположение, будто уже в ранние периоды своего развития Рим имел смелость заявлять политическое превосходство в своих отношениях с императорской властью. Вплоть до конца IVв. Римская империя, хотя и разделенная на восточную и западную части, представляла собой единое государство, управляемое самодержавной властью двух императоров (западного и восточного). Царские указы подписывались обоими государями, которые совместно действовали по многим вопросам, и конечно, в первую очередь по делам Церкви. Римский епископ мог навязывать свою волю другим церковным общинам, но на власть императоров он посягнуть не смел. Конечно, в отличие от своих восточных соседей папы довольно часто вынуждались обстоятельствами жизни и слабостью западной части Империи к вмешательству в политическую сферу — достаточно напомнить, что именно папа св. Лев Великий (440–461) спасал Рим от нашествия варваров. Но в свою очередь в течение долгого времени, прямо либо косвенно, назначение пап напрямую зависело от царей, даже когда род западных императоров прекратил свое существование, а от обширных итальян¬ских владений Византии оставались лишь отдельные территории.

Много веков спустя византийский историк Иоанн Киннам (после 1143 — начало XIII в.) напрямую отмечал обычай поставления лиц на римскую кафедру как неотъемлемое древнее право римских кесарей, со временем и по небрежению ими забытое42. В ходе своих размышлений Киннам наверняка не мог не вспомнить императора св. Юстиниана I Великого (527–565), который единолично сместил папу Сильверия (536–537) и Вигилия (537–555), не подозревая о наличии каких-либо препятствий в этой части. Знаки почтения, систематически выказываемые этим императором папам, — всего лишь обычный инструмент в политике, тем более в те времена, когда св. Юстиниан нуждался в их поддержке. И высокие славословия не должны создавать иллюзий в отношении того, кто был главой Вселенской Церкви и единолично довлел в политической сфере. Наконец, как не вспомнить печальную историю папы св. Мартина (649–653), арестованного по приказу императора Константа II (641–668) и представшего перед имперским судом по обвинению в государственной измене?

Только с появлением на Западе новой волны герман¬ских племен (франков), захватывавших земли Римской империи, совпавшей к тому же по времени с расцветом иконоборчества в Константинополе и известным духовным кризисом на Востоке, возникают качественно новые предпосылки для оформления и реализации более амбициозных идей. Теснимые лангобардами, понтифики не получили помощи от Византии, с которой находились в натянутых отношениях, и призвали для обеспечения собственной безопасности франков. После победы последних над лангобардами папы оказываются перед выбором — либо франки, либо Византия. Рим совершенно не устраивала практика византийских императоров, самостоятельно поставлявших патриархов и пап и снимавших их, вмешательство наряду и помимо папы в догматические споры, очевидная поддержка ими ненавистного Константинопольского патриарха. К тому же папы всерьез опасались растущего влияния епископа царственного града, владевшего к тому времени уже широкими административно-церковными полномочиями и территориями.

Франки казались предпочтительнее. Не связанные имперской традицией Византии, едва выйдя из состояния дикости, не обладая устойчивым государственным мышлением, они казались тем удобным материалом, из которого можно лепить свои замыслы. К франкам еще приложимы были слова, позднее сказанные папой Григорием VII: «Так не есть ли это безумие, когда сын хочет подчинить себе отца и ученик учителя?»43. Но такое едва ли можно было сказать преемникам св. Константина Великого.

И понтифики выбор делают — они начинают свой великий поход, цель которого — не только восстановление за счет свежих, воинственных и, как им казалось, послушных германских племен единства Великой Римской Империи, но и сосредоточение духовной и политической власти в одних руках. Это представлялось возможным исключительно при условии полного и абсолютного единодержавия римского понтифика как в духовной, так и в политической сферах. Не сепаратистские настроения, не желание создать в противоположность Византии новую империю, а именно восстановление имперского тела некогда великой и неделимой Римской империи, но уже с папой во главе — вот основная цель дерзновенных мечтаний.

В 754 г. папа Стефан II (752–757) в аббатстве Сен-Дени, нарушив династические права Меровингов, помазал как короля франков Пипина Короткого (752–768), его супругу и двух его сыновей, одновременно наделив их саном патрициев Рима, тем самым грубо нарушив права византийских императоров. Равенна до недавнего времени была экзархатом Византии, и папы фактически посягнули на имперскую территорию. Пусть и завоеванная вначале лангобардами, а затем франками, в глазах византийцев это все равно являлась земля Империи, только временно оккупированная. А папа не только признал иные права на имперские земли, но и, более того, согласился стать вассалом франкского короля, который наделил его этими территориями, т.е. принял франкское подданство.

В качестве благодарности Пипин своим дарственным актом отдал, правда, как своему вассалу, «в вечную собственность апостолу Петру и его представителю папе, а также всем его преемникам» Рим, Равенну и прилегающие территории, которые стали основой создания нового Пап¬ского государства. С этого времени Рим уже никогда более не будет датировать свои официальные документы годами правления византийских императоров, как это было ранее. Попутно Рим начинает чеканить собственную монету. Это был, по существу, первый акт официального неповиновения политической власти византийских императоров, попытка примерить на себя те полномочия, которыми исстари владели римские василевсы.

Папы и ранее неоднократно в силу необходимости самостоятельно решали вопросы защиты «вечного города» от варваров, но как подданные византийских самодержцев они обязаны были рассчитывать на их помощь. Теперь же права на данные территории отошли к франкскому королю. Любая попытка вооруженного вмешательства Константинополя выглядела уже как международный конфликт, как посягательство на права франкской короны.

Ситуация любопытна не только с политической, но и с правовой точки зрения. Ни папа, ни Пипин не решались самостоятельно покуситься на то, что составляло предмет их вожделений. Франки не владели той землей, которая «приглянулась» папе и которая по историческому праву принадлежала одной Византии, папа никоим образом не имел отношения к вопросу о законности прав той или иной семьи на королевский титул. Но, не являясь правомочными лицами, Пипин и Стефан подарили друг другу то, что составляло предмет вожделений. Однако эта ничтожная по своей природе сделка вскоре стала краеугольным камнем последующих отношений понтификов с королями Франции и императорами Запада.

При всем коварстве разыгранной интриги казалось, что папа ничего не приобрел в статусе, даже, возможно, потерял. Но понтифик смотрел дальше. Он впервые предоставил политическую власть монарху, стал ее источником. Это и было главное, что выиграли папы и что отныне стало главенствующим и культивируемым принципом их взаимоотношений с королями и императорами.

В 800 г. папа Лев III (795–816) пошел еще дальше и возложил корону императора Западной империи на главу франкского вождя Карла Великого (768–814), вложив в его руки знаки императорского достоинства и на коленях произнеся традиционные в таком случае слова приветствия. Конечно же, папские амбиции не имели ничего общего с желанием укрепить власть короля на его территории, возвеличить его имя и создать новое государство. Папа искренне желал воочию убедить в торжестве своего идеала — создании всемирной теократической Империи, где послушный король правит под духовной властью римского епископа. Понтифика интересовали не частности, которые имели только тактическое значение, а вся Римская империя, включая Константинополь. Не случайно вскоре после коронации Карла при посредстве папы ведутся активные переговоры о сочетании браком его дочери и сына императрицы св. Ирины (780–790, 797–802), восстановившей в Констан¬тинополе иконопочитание, а затем уже и о брак¬сочетании двух императоров. В этом случае цель была бы достигнута: Империя вновь восстановится в единое политическое тело, Восточная церковь, освобожденная от ереси иконоборчества, восторженно признает духовную власть папы, а сам он, имея в окормлении сильных государей западной и восточной части своей Державы, примет бразды правления в свои руки.

По большому счету, с точки зрения пап, эта система всего лишь копировала ситуацию времен императора св. и равноапостольного Константина Великого, с той только разницей, что пресловутый «Константинов дар» папы Сильвестру I (314–335), о котором скажем ниже, уже не будет «узурпирован» византийскими царями.

Отвергнув власть императора, папа не думал отказываться от роли «вселенского судьи», а помимо этого играл на тактических нюансах, взвешивая на своих весах, с кем можно вступать во временные альянсы для умножения собственной власти. По-видимому, этим и можно объяснить, что, уже давно не состоя под юрисдикцией византийских монархов, папы именно к ним обращали свои просьбы о переподчинении Риму некоторых епархий, в частности Болгарии, как это было при папе Николае I (858–867) и Василии I Македонянине (867–886), а также их настойчивые попытки вмешаться в спор о поставлении вместо св. Игнатия (847–858 и 867–877) на Константинопольский престол патриарха св. Фотия (858–867 и 877–886)44. Папа обращался к тому, кто реально мог обеспечить этот акт передачи епархий из ведения Константинополя в ведение Рима.

Возможно, здесь присутствовал и более дальний расчет — папа создавал предпосылки для конкуренции западного (германского) и византийского императоров. Он как бы предлагал им одновременно выступить в качестве лояльной понтифику фигуры, которая в силах воссоединить две части единой Империи. Либо константинопольский царь, либо преемник Карла, но кто-то из них двоих должен был заявить свои права на единоличную политическую власть в Империи, при условии, конечно же, выполнения папских требований.

Это было тем более актуально, что уже вскоре положение дел в Италии меняется. Императоры Македонской династии, не принявшие коронации Карла, сумели в значительной степени восстановить свои итальянские владения. Василий Македонянин в 876 г. захватил город Бари и в 880 г. Таренто, в 885 г. отвоевал Калабрию, принудил лангобардских государей подчиниться протекторату Византии и создал в Южной Италии две новые фемы: Лангобард¬скую и Калабрийскую. Когда германский король Оттон I Великий (962–973) явился в Италию и принял титул императора Западной империи, он почувствовал новое веяние времени и былую мощь византийских самодержцев. Ему удалось подчинить себе лангобардов — вассалов Византии, но в итоге успехи германского оружия при нем и его сыне Оттоне II (973–983) были сомнительны45. Так что еще длительное время невозможно было понять, кому из императоров принадлежит власть над Италией и каковы германские и византийские перспективы.

Преисполненный сознания величия своего престола, понтифик вторгается в спор о четвертом браке императора Льва VI Философа (886–912) и, к вящему неудовольствию Константинопольского клира, признает его каноническим. Папа Сергий III (904–911) освободил царя и от епитимии, наложенной на него патриархом св. Николаем I Мистиком (901–907 и 912–925), сославшись на свое неотъемлемое право «вязать и решать»46. Папы Стефан VI (885–891) и Формоза (891–896) активно вмешиваются в вопрос о патриаршестве царевича св. Стефана I (886–893), брата императора Льва Философа, попутно затрагивая тему каноничности поставления на патриаршество св. Фотия47.

Правда, в скором времени надежды пап рассеялись как дым. Западные государи отнюдь не собирались довольствоваться отводимой им ролью послушных «агнцев». Германские императоры вовсе не собирались быть светскими послушниками понтификов, их также манила идея единой Империи, а константинопольские традиции императора —главы Церкви не могли оставить их равнодушными. Иными словами, германцы также активно включились в борьбу за воссоединение двух расколотых, но некогда единых частей великой Державы, не собираясь уступать пальму первенства ни византийским императорам, ни папам. Это тем более объяснимо, что, обладая куда менее содержательной культурой (в том числе политической), германцы многое копировали из политических обычаев ромеев, как копировали и римское право, оказавшее сильнейшее влияние на германское право. Кроме того, население завоеванных ими областей естественно перенесло на германского императора те полномочия, которыми уже столетиями владели их восточные соседи. И едва ли королям могло понравиться зарождающаяся традиция назначать императора по выбору папы: германцы не могли забыть, сколько раз они спасали его от внешних угроз, и упомянутое выше восклицание Григория VII, но уже в другом контексте, вполне могло быть заявлено и ими по отношению к папам.

Уже Карл Великий активно и куда менее корректно в сравнении с византийскими императорами навязывает Риму свою позицию и собственные догматические воззрения. Карл искренне считал себя «наместником Бога, который обязан защищать всех членов общины Божией и править ими», «владыкой и отцом, королем и священником, вождем и опорой всех христиан»48. Как и в гражданских, так и духовных делах Карл считался высшим судьей, над которым не может быть никакой апелляции. Принимая сборник канонов Адриана, он исключил из него канон, предписывающий обращаться в ряде спорных случаев к папе. Поддерживая дружеские отношения с понтификами, советуясь с ними, он неизменно приводил все церковные постановления в исполнение своей властью. И папы подчинились ему, как своему господину и судье.

Дело дошло даже до того, что когда Карл Великий на Франкфуртском соборе 794 г. велел папе анафематствовать (!) Седьмой Вселенский Собор, тот не посмел ему отказать49. А папа Бенедикт VIII (1012–1024) по настоянию императора Генриха III (1014–1024) официально принял в 1014 или 1015 г. добавление filioque в Символ веры, вступающий в явное противоречие со святоотеческой традицией. Хотя отметим, что это добавление, имевшее своим покровителем еще Карла Великого, к этому времени уже довольно прочно вошло в западную редакцию Символа50.

Но с воцарением сына Карла — Людовика Благочестивого (813–840), менее решительного и волевого, чем его отец, человека, былые надежды, казалось, начали сбываться. Папа решил освободиться от вассальной зависимости и обосновать суверенность своей власти. «Освобождение» началось с малого. В 824 г. франкский король и поставленный им папа Евгений II (824–827) выработали конституцию для церковной области, разделив между собой политические функции. Согласно этому документу, папе как властителю этой территории принадлежит непосредственная власть над ней во всех сферах государственного управления, а императору — высшая судебная инстанция и общий надзор за администрацией. Ироничная реплика историка, что в результате договоренностей «папа взял больше, чем давал ему на картине апостол Петр, и мог взять у императора и все остальное», верно отражает возможности папы и его растущую власть51. Итак, на Западе начинают царить два владыки, политическая правоспособность каждого из которых закреплена правовым документом и каждый из которых стремится к полновесному господству.

Духовное первенство папы, и так до этого времени на Западе едва ли кем оспариваемое, казалось уже неприкасаемым, политические права и статус государя своих земель закреплены юридически. Оставалось добиться фактического подчинения себе франкских монархов, чтобы вновь сконцентрировать усилия на подчинении своей власти восточной части Империи.

Обстоятельства были на руку папе. Идея преемственности трона на Западе оказалась данником «права сильного», и уже с короля Карла Лысого (843–877), сына Людвига, папа начинает делать выбор, на кого из Каролингов возложить в очередной раз корону. А с пресечением этого рода выбор императора тем более стал зависеть от папы. Целых три года понтифик медлил с назначением нового короля, давая понять всем заинтересованным лицам, что выбор зависит только от него и ни от кого более. И только по настоянию итальянских епископов, во главе которых стал архиерей Милана, был наконец коронован Карл Толстый (881–888)52.

В это же время, между 809 и 849 гг., очень кстати появились столь известные впоследствии «Лжеисидоровы декреталии» (Pseudo Isidorus), приписываемые Исидору Севильскому, жившему в VI в. и пользовавшемуся высоким авторитетом, и «Константинов дар». И ранее на Западе пышно цвели всевозможные легенды, впоследствии ставшие едва ли не официальными историческими документами, преследующие своей целью доказать, что никакого земного суда над папой — ни светского, ни церковного — не существует и существовать не может. Это и «история» о крещении св. Константина Великого, которого, больного проказой, якобы крестил и исцелил папа, и так называемый «сборник папы Сильвестра» (Constitutum Silvestri), изданный на не существовавшем Римском соборе и узаконивающий статус папы как верховного законодателя Церкви, и акты небывалого Синуэзского собора (Synodus Sinuessana), подтвердившего якобы неподсудность папы даже соборному суду, и вымышленные акты папы Сикста (432–440) о Иерусалимском патриархе Полихронии, подтверждавшие правоспособность папы судить епископов и даже патриархов. И хотя едва ли справедливо утверждение, что папы являлись тайными инициаторами или изготовителями этих «документов», но, бесспорно, они очень умело и охотно использовали их в своих многочисленных баталиях как с Восточной церковью, так и с западными императорами53.

Но даже на этом фоне «Константинов дар» поражал воображение. В нем традиционно для легенд излагаются небывалые истории, в частности, о неком совещании царя с сенатом и римским народом, где св. Константин Великий утверждает, что власть апостольского престола должна быть признаваема выше императорской. Святой царь якобы помимо этого передал папе и его преемникам Латеранский дворец, сам Рим, окрестные земли и вообще все итальян¬ские владения. Он же присвоил папам право носить знаки императорского достоинства. Таким образом, не франки предоставили папам земли во владение, но сам св. Константин Великий, раболепствовавший перед папой и служащий у него конюшенным.

«Документ» этот, совершивший переворот в умах и породивший массу канонических толкований и глубокомысленных богословских текстов, не оставался неизменно строгим по своему содержанию. Притязания пап возрастали параллельно с расширением их власти, и апологетам Рима приходилось вносить поправки и даже заведомые подделки в изначально подложные документы. Не довольствуясь той территорией, которую франки передали папе, Рим желал подчинить своей власти всю Италию. Поэтому вскоре появляется «обновленная» редакция «Константинова дара», где св. Константин Великий передает папе Сильвестру уже «все провинции, владения и города Италии или западных стран». Впоследствии, когда итальянские владения показались маловатыми, возникла более грандиозная идея доказать, что все государства Запада суть собственность апостольского престола, а короли и императоры являются лишь ленниками папы. Поэтому предыдущая редакция «Дара» вновь подверглась «переработке», следствием которой союз «или» был изменен на «и»: «города Италии и западных стран».

Но и этот трюк был не последним. При Григории VII Гильдебранде, когда Рим начал посматривать на Восток, и в частности на Русь, возникла необходимость доказать нелегитимность владения византийскими императорами своими территориями. Папы объявили, что со времен Карла Великого византийские цари носят власть и титул преемника св. Константина Великого незаконно, т.к. с тех пор корона была передана папами вначале Каролингам, а потом и германцам. Но старый текст не был в состоянии обосновать столь смелые идеи, и пришла пора вступить в дело канонистам-фальсификаторам. Правда, с точки зрения этой идеи, св. Константин Великий, подаривший папе Сильвестру вместе с Италией и Западом заодно и все восточные провинции своей Империи, должен был либо совершенно удалиться от дел (чего не было на самом деле), либо, оставив у себя Восток, заявить, что правит им в качестве наместника папы. Это была уже совершеннейшая нелепица, хотя с технической точки зрения несложная по исполнению. «По счастью» для византийских императоров, дело до этого не дошло54.

Помимо отдельных подделок, «Дар» имел и множество толкований, которые, наслаиваясь с поздними редакциями этой фальшивки, просто совершали один переворот в вопросе о правах императоров на те или иные земли за другим. Безусловно, обаяние имени св. Константина Великого было так велико, что ссылка на его волю как основание для последующего владения конкретными территориями признавалась всеми. Но так было только на первых порах. В последующем папам показалось нелогичным и где-то даже ущемляющим их высокое достоинство, что в основании их всемирной власти лежит воля хотя и святого, но все-таки «просто» императора. Потребовалось переработать легенду под новые веяния времени. «Выяснилось», что св. Константин не просто передал папе Латеранский дворец со всеми землями, указанными в документе, а тому предшествовало событие, заимствованное из других легенд. Больного проказой императора папа исцелил, помолившись св. Петру, и император, поняв, какими духовными дарами обладает и сам апостол, и его преемник, проникся единственно верной мыслью, что Империя по праву принадлежит не ему, а Богу. Поскольку же св. Петр является князем апостолов, то ему Господь передает все прерогативы, а от него их получает уже папа. Таким образом, Империя является собственностью папы. Дух властолюбия к этому времени настолько уже завладел умами понтификов, что в Риме искренне полагали, будто, наделив папу ленными владениями, Пипин и Карл где-то даже обманули их, что они не оказали папству никакой услуги, говоря строго — остались в долгу, поскольку папа и так по своей «природе» обладает всей Вселенной55 .

Вскоре французские короли и императоры Запада на себе почувствуют, что значит «обманывать» апостольский престол.

Может показаться невероятным, но «Константинов дар» был настолько распространен, популярен и пользовался таким кредитом доверия, что в него верили Грациан, Фома Аквинат и даже восточные канонисты, например, Антиохийский патриарх Феодор Вальсамон (XII в.). А Матфей Властарь (XIV в.) признавали поступок св. Константина благородным и справедливым56 .

Другая распространенная фальшивка — «Лжеисидоровы декреталии» содержат массу подложных древних писем, документов, актов, также свидетельствующих в пользу непогрешимости и главенства римского епископа. Принцип, выводимый из них, прост— авторитет апостольского престола в Риме есть верховный во всей Церкви. Папе принадлежит право утверждать в сане епископов и митрополитов, созывать и утверждать соборы, перемещать епископов с кафедр и учреждать новые епископские кафедры, судить высших иерархов Церкви и принимать апелляции отовсюду, в том числе на приговоры соборов; сам же папа неподсуден. Помимо духовной власти, сборник наделяет папу и высшими светскими полномочиями57.

1 Второй Ватиканский Собор. Конституции, декреты, декларации. Брюссель, 1992. С. 30.

2 Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 1913. С.198.

3 Асмус Валентин, протоиерей. Святитель Епифаний Кипр¬ский // Журнал Московской Патриархии. 2003. №5. С. 71.

4 Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римо-католической церкви. М., 1998. С. 33.

5 Суворов Н.С. Римское папство до разделения церквей // Временник Демидовского юридического лицея. Книга 29. Ярославль, 1882. С. 12.

6 Карташев А.В. Вселенские Соборы. М., 1994. С. 62.

7 Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. Минск, 2006. С. 48.

8 Владимир (Гетте), архимандрит. Римское папство как основа раскола Церквей, или Рим в своих сношениях с Восточной церковью. М., 2007. С. 58, 59, 73.

9 Болотов В.В. Притязания римского епископа на главенство в Церкви Вселенской: римский епископ как папа // Хрестоматия по сравнительному богословию. М., 2005. С. 201, 202.

10 Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римо-католической церкви. С. 34.

11 Там же. С. 36.

12 Суворов Н.С. Курс церковного права: В 2 т. Т. 1. Яро¬славль, 1889. С. 93.

13 Высочайшая грамота, посланная Домну, святейшему папе древнего Рима, но врученная Агафону, святейшему и блаженнейшему папе того же древнего Рима, потому что Домн отошел от жизни // Деяния Вселенских Соборов. В 4 т. Т. 4. СПб., 1996. С.13.

14 Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. М., 2007. С. 573, 574.

15 Жанэ Поль. История государственной науки в связи с нравственной философией. СПб., 1876. Кн. 1. С. 241.

16 Чичерин Б.Н. История политических учений: В 5 т. Т. 1. М.,1869. С. 138.

17 Берман Гарольд Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1998. С. 102, 103.

18 Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. Историко-критический обзор. Выпуск первый: папский догмат в процессе образования и развития до XIVв. Казань, 1882. С. 138–140.

19 Там же. С. 101.

20 Жанэ Поль. История государственной науки в связи с нравственной философией. С. 250–251.

21 Суворов Н.С. Курс церковного права. Т. 1. С. 92.

22 Там же. С. 93.

23 Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римо-католической церкви. С. 77.

24 Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. С. 6.

25 Суворов Н.С. Учебник церковного права. С. 56–59.

26 Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. С. 110.

27 Лебедев А.П. История Константинопольских соборов IX века. СПб., 2001. С. 263–264.

28 Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. СПб., 1868. С. 134.

29 Там же. С. 147, 148.

30 Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск, 2000. С.403–411.

31 Огицкий Д.П. Первый Ватиканский собор (1869–1870) // Хрестоматия по сравнительному богословию. С. 316.

32 Вишневский А.А. Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция. М., 2006. С. 167, 168.

33 Джероза Либеро. Каноническое право. М., 1996. С. 343, 344.

34 Суворов Н.С. Курс церковного права: В 2 т. Т. 2. Ярославль, 1890. С. 39.

35 Суворов Н.С. Курс церковного права. Т. 1. С. 261, 262.

36 Вишневский А.А. Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция. С. 126.

37 Второй Ватиканский Собор. Конституция. Декреты. Декларации. С. 26, 27.

38 Вишневский А.А. Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция. С. 123.

39 Там же. С. 202.

40 Там же. С. 206, 207.

41 Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. С. 197.

42 Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Рязань, 2003. Кн. 5. Гл. 9. С. 180.

43 Чичерин Б.Н. История политических учений. Т. 1. С.138.

44 Лебедев А.П. История разделения церквей в IX, X и XI веках. СПб., 2001. С. 32–42.

45 Дилль Ш. История Византийской Империи. М., 1948. С. 80, 81.

46 Успенский Ф.И. История Византийской Империи: В 5 т. Т. 3. М., 2002. С. 392.

47 Там же. С. 245, 384, 385.

48 Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римо-католической церкви. С. 59.

49 Робертсон Дж. С. История христианской Церкви: В 2 т. Т. 1. От апостольского века до разделения церквей. Пг., 1916. С. 673, 674.

50 Там же. С. 683, 684.

51 Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. СПб., 1901.С. 57.

52 Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. С. 136.

53 Там же. С. 67–74.

54 Там же. С. 197–200.

55 Там же. С. 76, 77.

56 Там же. С. 77–82.

57 Там же. С. 86–91.

(8 февраля 2008 г.)


Читать комментарии ( 1 )

Арсений (12.03.08 10:02)
Блестящий стиль. Убедительно. В связи с проблематикой статьи возник вопрос: история про "миро Хлодвига" - ответ королевской власти папизму, попытка получить в миропомазании королей альтернативу присвоенного папой ритуала венчания?

Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов