23 мая 2017 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Общество
Дмитрий Волков
Смертный выбор
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Общество
Вадим Колесниченко
Концепция тотальной украинизации. Анализ
Общество
Александр Каревин
Житие «святого» Иуды
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Общество
Владимир ГОРЯЧЕВ
Политическое и правовое учение преподобного Иосифа Волоцкого
Общество
Сергей ГРИНЯЕВ, Александр ФОМИН
Иерархия кризисов
 
 
 

Статьи: Религия

Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность

Протоиерей Николай Стеллецкий — православный богослов, публицист. Родился в 1862 году. Профессор богословия Императорского Харьковского университета. Убит большевиками в 1919 году.

Продолжение. Начало в №№ 2, 3 за 2009 г.

Нравственные условия заключения брака. — Смешанные и неравные браки. — Запреты браков в близких степенях родства. — Церковное венчание. — Гражданский брак

Для всех людей, не принадлежащих к указанным выше исключениям, возникает серьезный вопрос о вступлении в свое время в брачный союз с каким-либо одним лицом. Христианский брак по существу своему, как мы знаем, представляет собою духовно-телесный союз между двумя лицами разного пола, основанный на нравственной взаимной любви и верности. Как такой и как установленный Самим Богом, он постоянно должен быть чистым и святым союзом. Для того же, чтобы сохранить святость и чистоту брака, нужно указать определенные нравственные условия или требования для его заключения.

Первым условием, естественно вытекающим из понятия о самом существе брака, как чистого и живого внутреннего союза любви, является свободное и непринужденное согласие обоих брачащихся, служащее выражением их взаимного расположения и уважения. На это условие при заключении брачного союза ясно указывает св. Иоанн Златоуст, ссылаясь прямо на внешние, т.е. гражданские законы: «Не это (т.е. не шумные торжества, обычные при бракосочетании) делает законным супружеский союз, но сожитие по законам Божиим, целомудренное и благопристойное, когда сочетавающиеся связуются взаимным согласием (sun»qeia). Это знают и внешние законы. Послушай занимающихся изучением их, и они скажут, что брак составляется не иным чем, как согласием». И св. Амвросий Медиоланский утверждает, что «не лишение девства полагает начало браку, но супружеское соглашение (pactio conjugalis)». Нарушение этого требования, очевидно, было бы нарушением самого существа брака и ставило бы брачущихся в такое положение, которое не соответствовало бы достоинству и свободе человеческой личности. Никакое принуждение совне не должно заменять собою свободного, основанного на сердечном расположении и уважении, выбора супруга. Никакие также корыстные расчеты не должны иметь места при выборе одним лицом другого в постоянного ближайшего и неразлучного спутника своей жизни. Эти эгоистические расчеты, по словам св. Иоанна Златоуста, настолько завладевают вступающим в брак что он, еще не взяв себе сообщницу жизни и не испытав семейных радостей, уже старается узнать о судьбе приданого в случае смерти жены.

«Ты, когда намереваешься взять жену, — говорит св. отец с глубоким знанием жизни, — бежишь с великою заботливостью к мирским законникам и, не отступая от них, со всею тщательностью разведываешь, что будет, если жена умрет бездетною, что — если имея дитя, что — если имея двух или трех, как она будет пользоваться своим имением при жизни отца, как после его смерти, сколько наследства перейдет к ее братьям, и сколько к супругу, когда он будет обладателем всего, так чтобы не позволить никому присвоить ни малейшей части ее имущества, и в каком случае он может лишиться всего». Брак по расчету может быть не благотворным союзом живущих друг для друга и друг в друге лиц, а скорее тяжелою цепью, связывающею невольников. Женившись без состояния, человек, по словам Златоуста, становится рабом своей богатой жены. Еще хуже положение бедных женщин, выходящих в замужество за богатых: богатые мужья относятся к ним не лучше, как если бы они купили их в рабство на общественном рынке; они не имеют никакой власти над слугами своего дома и никакой силы против соперницы, которая не преминет завестись у мужа.

Согласие на вступление в брак, служащее выражением искренней любви брачащихся, следовательно, чуждое внешнего принуждения и имущественного интереса, не должно иметь в основе и чувственной страсти. Так как в этом случае мгновенная вспышка страсти возбуждается внешнею красотою избираемого лица, заслоняющею внутренние достоинства его, то не удивительно, что подобные браки часто бывают несчастливы. Св. Иоанн Златоуст, предостерегая молодых людей от слепого увлечения телесною красотою в невесте, поучает, что чувственная красота есть нечто несущественное и скоропреходящее в человеке и ни в каком случае не может служить залогом прочного счастья брачной жизни, и что истинная красота заключается в душевных качествах, без которых их телесная не имеет никакого достоинства. Такие взгляды разделял и св. Амвросий Медиоланский. Чтобы брачный союз соответствовал своей цели, необходимо, по нему, при вступлении в брак в подруге жизни искать душевных качеств, а не внешней красоты, ибо не столько она услаждает мужа, сколько добродетель.

Насколько свободное согласие на брак со стороны лиц, вступающих в него, является необходимым условием при заключении брачного союза, — это подтверждается тем обстоятельством, что это условие в принципе признавалось и в дохристианское время. У древних евреев брак представлялся таким нравственным союзом, который мог и должен был заключаться не без добровольного согласия со стороны брачащихся , особенно со стороны женщины. Греки предоставляли совершеннолетним сыновьям полную самостоятельность в брачных делах, хотя иногда и ограничивали эту самостоятельность волею родителей; дочерей же, наоборот, ставили в полную зависимость в отношении к браку от воли отца, а в случае его смерти или отсутствия — от воли брата и деда отцовской стороны. Римские законы, хотя подчиняли детей почти безграничной власти отца, но в то же время не отнимали у них права выражать свое согласие или несогласие на вступление в брак. Несомненно, что даже дочь по этим законам могла пойти против воли отца, если он избирал ей жениха недостойного по характеру и бесчестного. В позднейшие же времена римской истории вошла в обычай особая форма заключения брака, требовавшая для законности его лишь одного условия — изъявления согласия брачущихся (consensus nuptialis).

«Если нет большего счастья, — говорит Лютардт, — чем то, какое дает счастливый брак, то, с другой стороны, нет большей муки на земле и большего бремени, чем брак несчастный». Поэтому, прежде чем решиться на такой важный шаг в жизни, как брак, необходимо, чтобы совершившийся в сердце брачущихся свободный взаимный выбор супруга был запечатлен волею и согласием их родителей и одобрением других близких к ним опытных людей. Что в брак нельзя вступать, не получив наперед родительского согласия, это уже следует, помимо требования благоразумия, и из пятой заповеди закона Божия, внушающей детям прямой долг естественного чувства благодарности, преданности и уважения к родителям. Притом же, вступление детей в брак есть уже отделение их от родителей (Быт. 2, 24; Мф. 19, 5); но отделение без согласия родителей, или против воли их, было бы возмущением против естественной и нравственной, Богом освященной, власти родителей, — чего не может дозволять никакой закон — ни божеский, ни человеческий. Никто ближе родителей не стоит к детям и никто больше их не желает им добра. На них молодые люди и должны полагаться прежде всего в этом серьезном деле. Один древний нравоучитель пишет: «Благословение отчее утверждает домы чад» (Сир. 3, 9). «Если от старого дома, в качестве ветви, отделяется новый, то он для того, чтобы преуспевать, должен взять с собою благословение прежнего дома, подобно тому, как колонии древнего мира брали с собою огонь родного очага и с ним отправлялись на кораблях в далекую землю». Вот почему св. отцы Церкви, настаивая на том, чтобы брак заключался по свободному согласию лиц, вступающих в него, в то же время не одобряли браков без согласия на них родителей, считая такие браки делом прямо безнравственным. Напр., 38 правило св. Василия Великого гласит: «Отроковица, без соизволения отца посягшая, блудодействует». Согласие родителей на вступление в брак своих детей признавалось общим правилом и по законам всех времен и народов. У Тертуллиана мы читаем: «Nec in terris sitie consensu patrum recte et jure nubunt». Римские законы, исходя из того воззрения, что дети, как находившиеся in sacris своего отца, без воли его и не должны быть отпускаемы ех sacris, объявлял незаконным всякий брак, заключенный без согласия отца , причем согласие отца давалось в форме повеления, отличавшегося от простого соизволения. И наши отечественные законы, согласно церковным постановлениям, требуют, как одно из необходимых условий бракозаключения, изъявление согласия на него со стороны родителей.

Однако это требование не означает, что родители имеют безусловное право и власть запрещать своим детям брак, тем менее заставлять детей вступать в него вопреки их собственному желанию. Родителям принадлежит право в данном случае только соизволяющее, а не избирающее; выбор супруга должен производиться самим брачущимся. Вступать в брак по приказанию — противно свободе брака и потому безнравственно. Вот почему по церковным и по нашим гражданских законам браки, заключенные без родительского согласия, не расторгаются, а только виновные подвергаются церковному и гражданскому наказанию.

Чтобы брачный союз заключался не легкомысленно, обдуманно, с надлежащим пониманием всего его важного значения и сознанием всех обязанностей, налагаемых супружескою жизнию, для этого вступающие в брак должны иметь зрелость как физическую, так и нравственную (возраст брачащихся), т.е. должны достигнуть так называемого брачного совершеннолетия. Ввиду этого, прежде всего нельзя слишком спешить со вступлением в брак. Не созрев физически и духовно, невозможно сделать правильного выбора супруга или супруги. Тогда простую влюбленность легко можно принять за действительную брачную любовь. Кроме того, пока не установился характер, до тех пор возможно изменение настроения воли и сердца; прежняя страсть может перейти в совершенное равнодушие. Но не следует и надолго откладывать заключение брака. Замечательные в этом случае по своей житейской мудрости советы св. Иоанна Златоуста сохраняют свое значение для всех народов и всех времен. Порывы влечения чувственности бывают сильнее всего в юности, «которая легко разжигается удовольствиями способна больше масла к воспламенению, а для подвигов целомудрия весьма нежна». Поэтому в юности именно, по мнению св. отца, и нужно вступать в брак. Златоуст неоднократно указывал родителям, какую они берут на себя ответственность, давая своим сыновьям достаточно времени для того, чтобы познакомиться с куртизанками. Напрасно возражали ему, что молодым людям нужно дать сначала укрепить свое положение, добиться какой-нибудь доходной должности. Важнее всего для счастья брачной жизни соблюсти их целомудрие до супружества, чего нельзя достигнуть иначе, как при посредстве благовременного брака. «Итак... чтобы отсечь самые корни (зла), — говорит он, — пусть те, которые имеют детей, находящихся в юношеском возрасте, и намереваются ввести их в мирскую жизнь, скорее соединяют их узами брака»; ибо «кто с юных лет начал вести жизнь распутную и ознакомился с обычаями блудниц, тот в первый и второй вечер будет любоваться своею женою, а затем скоро обратится к прежнему распутству».

Само собою разумеется, что положительные законы у различных народов, в зависимости от различных обычаев и климатических условий той или другой страны, не могли быть одинаковы в определении времени наступления для обоих полов брачного совершеннолетия. У библейских евреев браки заключались очень рано (Притч. 2, 17; 5, 18), чтобы предохранить молодых людей от безнравственности (Сир. 7, 27; 42, 9). Большинство раввинов определяло возраст брачного совершеннолетия 13-ю годами и 1-м днем для юноши, и 12-ю годами и 1-м днем для девицы. В Греции время совершеннолетия определялось для юноши в 18 лет, для девиц в 15, т.е. в такие лета, когда молодые люди заносились в государственные разрядные списки. Для римских юношей брачное совершеннолетие начиналось с 14 лет, для девиц — с 12. Брак, заключенный до начала законного возраста, признавался недействительным, хотя несовершеннолетняя супруга считалась законною женою, если постоянно жила при муже в течение целого года. Таким образом, христианство, явившись в мир, застало повсеместно существующим как обязательное условие законности брака требование, чтобы вступающие в него имели надлежащее совершеннолетие. Быть может, поэтому в христианском учении мы и не находим положительного узаконения касательно этого условия брака. Мало того, христианство, как религия универсальная, и не могло установить какого-нибудь одного общего для различных стран и народов правила относительно брачного совершеннолетия, предоставляя это дело гражданскому законодательству. Что же касается самого возраста совершеннолетия, то долгое время относительно этого определенных постановлений не было. Впоследствии по законам императора Юстиниана совершеннолетием для мужчин признавался 14-й год ; к этому узаконению Юстиниана примкнула и церковь. Это же узаконение сначала долгое время действовало и в нашем отечестве ; но в позднейшие времена, соответственно климатическим условиям нашей страны, оно было изменено в смысле разрешения вступать в брак юношам не моложе 18 лет, а девицам не моложе 16.

Определяя возраст, раньше которого нельзя вступать в брак, христианское законодательство в то же время указывает и предельный возраст, после которого вступление в брак по основаниям — и физическим и нравственным — должно считаться также делом непозволительным. По нашим законам безусловно запрещаются браки лиц, имеющих более 80 лет. По тем же основаниям не должно допускать слишком большого неравенства в летах брачущихся, когда, напр., старый, одряхлевший силами мужчина женится на молодой женщине, или наоборот. Это так называемые неравные браки (mesalliance). Жених и невеста должны более или менее соответствовать друг другу по возрасту, так чтобы первый, как будущий «глава жены», был несколько старше второй, и это тем более, что женщина чем скорее развивается, тем быстрее стареется.

Браки называются неравными и в тех случаях, когда между брачущимися существует слишком большое расстояние по образованию или общественному положению. Хотя образование вообще, где только оно существует, уравнивает всякие различия по состоянию, однако нельзя отрицать, что слишком большое различие по образованию может послужить причиною неравного брака: при таком различии в образовании лицо образованное едва ли может находить удовлетворение в брачном союзе с лицом необразованным. Но в особенности ненормальным брак бывает тогда, когда высокоразвитая и умная женщина выходит замуж за человека с ограниченным умом. Это производит впечатление чего-то противоестественного, и такому мужу трудно быть главою дома. Менее ненормальный, но все же неравный брак, если умственно развитой и даровитый человек женится на простой и необразованной женщине. Если жена стоит в умственном отношении гораздо ниже своего мужа, то между ними никогда не может быть того действительного жизнеобщения, которое должен представлять собою брак, и для мужа тогда это будет искушением к неверности, по крайней мере к духовной неверности. Нормальный брак требует, чтобы естественные дарования и образование с обеих сторон были такого рода, чтобы между брачующимися могла существовать действительная взаимность в их отношениях друг к другу.

Сословие есть нечто внешнее, и влечение сердец не зависит от него. Притом же сословия и не должны быть закрепляемы в касты, а назначение брака и состоит именно в том, чтобы сочетать между собою разнородное и таким образом постоянно поддерживать живое взаимообщение в человеческом роде. Тем не менее, при заключении брака нельзя совершенно не обращать внимания на различие по общественному состоянию. Та или другая определенная личность, со вступлением в неравный по своему состоянию брак, не может быть совершенно изъята из связи со всем своим родством, не может существовать совершенно без отца и матери, без братьев и сестер, без родственников и прежних друзей. А чрез подобные связи могут создаваться такие общественные отношения и условия, которые подготовят в недрах самого брака затруднения и опасности для будущей жизни брачащихся. Вот почему царственные особы, занимающие особое положение в государстве, не могут вступать в брак с обыкновенными гражданами, не совершая неравного брака. Некоторые из дохристианских законов были в этом отношении весьма требовательны. Так, у афинян лучшими браками считались равные, когда, напр., невеста не происходила от слишком знатных и богатых родителей сравнительно с женихом. И у римлян запрещались браки неравные по состоянию, напр., брак свободного с вольноотпущенною. По византийским гражданским законам запрещалось людям знатным и благородным вступать в брак с рабынями. В этом случае и Церковь не захотела расходиться с гражданскими законами.

Новым нравственным условием относительно брака, естественно вытекающим из самой идеи его, как полнейшего осуществления единства двух существ на основе любви, является то, чтобы он заключался между лицами, исповедующими одинаковую религию, так как в противном случае трудно допустить, чтобы жизнь супругов протекала мирно и счастливо. При разности исповедуемой супругами религии не устраняется и опасность отпадения одного из супругов от христианской веры. А между тем, по словам Мартенсена, только в христианской вере может быть находима истинная способность укрепляться в супружеской любви, благоугодной Богу и человекам. «Христианская вера, — пишет этот выдающийся западный богослов, — учит состоящих в браке лиц смотреть друг на друга не как на существа, назначенные для этой земной жизни только, но и как на существа, предназначенные некогда восстать из мертвых, как на сонаследников благодатной жизни (1 Петр. 3, 7). Она налагает на них взаимную ответственность за души друг друга, совершенно неизвестную вне христианства. Одна только вера делает способными нести жизненный крест, будем ли мы разуметь под ним труд терпения, которым они обязаны один другому в силу их греха, или внешнюю долю, которую они должны сносить вместе. Среди безмолвного возрастания веры и святости, брак должен приближаться к тому идеалу, который выставляет апостол, когда он видит в общении мужа и жены образ общения между Христом и Церковью, — идеал столь и возвышенный, что мы можем приближаться к нему лишь постепенно, среди несовершенств и слабостей».

Насколько рассматриваемое условие бракозаключения надобно считать важным, это видно и из того, что оно принималось во внимание еще в дохристианском мире. Греки запрещали всякое вероисповедное различие между супругами, так как правом гражданства пользовалась у них только одна отечественная религия. У древних евреев, хотя и существовали так называемые смешанные браки, однако они не одобрялись. Уже Авраам берет с раба своего клятву в том, что он не возьмет для его сына жену из дочерей хананейских. (Быт. 24, 3). У евреев существовало даже прямое запрещение заключать браки с язычниками, если не со всеми, то по крайней мере с хананеянами (Исх. 34, 15—16; Втор. 7, 3—4; I. Нав. 23, 12), находившимися на самой низшей степени языческого сознания. В христианстве, в религии неизмеримо возвышеннейшей пред всеми другими, тем менее мог быть дозволен брак с последователями других религий. Слова ап. Павла, разрешающего юным вдовам вступать в новый брак, «только в Господе» (1 Кор. 7, 39), Тертуллиан ближайшим образом объясняет в смысле требования, чтобы христиане заключали браки только с христианами, а отнюдь не с язычниками: «посягающая, — говорит он, — должна посягать о Господе, т.е. не за язычника, а за брата (христианина)». До увлечения монтанизмом он, согласно с откровенным учением, допускал вторые браки «точию о Господе», id est in nomine Domini, quod est indubitate, christiano , чрез соединение верующего мужа с верующею женою. Браки христиан с язычниками, по его воззрению, суть adulterium и stuprum. Св. Амвросий Медиоланский запрещает браки христиан не только с язычниками и иудеями , но и с еретиками. «Остерегайся, христианин, — пишет он, — отдавать дочь свою язычнику или иудею, опасайся, говорю, брать в жену язычницу и иноплеменную (alienigenam), т.е. еретичку и всякую, чуждую веры твоея». Причина запрещения подобных супружеств понятна. «Если самое супружество должно быть освящаемо священническим покровом и благословением, то как оно может называться супружеством там, где нет единения веры... Часто многие, увлеченные любовью к женщинам, теряли свою веру, как народ отцов в Веельфегоре».

Имея в виду 1 Кор. 7, 12—15 и основываясь на приведенных здесь изречениях ап. Павла, некоторые из христиан первых времен Церкви вступали в брак с язычниками. Но такое понимание указанного апостольского места Тертуллиан находит неправильным. Апостол, по его словам, говорит здесь о тех, «которых благодать Божия застала уже в браке с неверными»; для них брак остается нерасторжимым, хотя бы один из супругов и оставался в язычестве. Точно так же изъясняет это место св. Иоанн Златоуст, решительно заявляя, что «здесь апостол говорит не о тех, которые еще не сочетались браком, но о сочетавшихся; он не сказал: если кто хочет вступить в брак с неверным, но: аще кто имать неверного, т.е. если кто после женитьбы или замужества примет благочестивое учение, а другое лице останется в неверии и между тем пожелает жить вместе, то брак не расторгается».

Причину, почему такой смешанный брак не должен быть расторжен, св. отец находит в том, что вследствие крещения одного из супругов святыня этого таинства сообщается самому браку, заключенному вне христианства, а потом сделавшемуся наполовину христианским. Но так как совесть верующего супруга могла смущаться сожитием с неверующим, усматривая нечто нечестное в таком сожитии, то он рассеивает это смущение утверждением, что верующая сторона не делается нечистою от сожития с неверующею. Справедливость этого доказывается словами ап. Павла: «святится муж неверен о жене верне» (1 Кор. 7, 14), «Как, — спрашивает святитель, — неужели язычник свят? Нет, он (апостол) не сказал свят, но: святится о жене; сказал это не для того, чтобы признать язычника святым, а для того, чтобы как можно более успокоить жену и в муже возбудить желание истины». И св. Церковь, согласно с этим апостольским учением, допускает такие из смешанных браков, которые были заключены вне христианства между неверующими лицами, из коих одно впоследствии принимает христианскую веру.

Кроме этого случая наша отечественная Церковь на практике допускает с известными ограничениями смешанные браки между личностями различных христианских вероисповеданий, хотя она не закрывает глаз на сомнительный и нежелательный характер подобных браков. Такие супруги будут или жить в религиозном равнодушии, или склонять один другого к своему исповеданию, или испытывать глубокое и мучительное чувство недостаточности духовного единения между собою. Такая брачная чета не может вместе участвовать в том, что есть самого высокого и святого, наприм., в причащении Св. Тайн. Великие затруднения в смешанных браках между лицами, принадлежащими к различным христианским исповеданиям, возникают не только в их взаимных отношениях, но и в деле воспитания детей. Какие бы меры ни предпринимались, будут ли сыновья воспитываться в вероисповедании отца, а дочери — в вероисповедании матери, между их сердцами всегда будет находиться как будто какое-то средостение в виде вероисповедного различия. Указанные затруднения в такого рода смешанных браках наша Церковь до последнего времени (до издания закона 17 апр. 1905 г.) устраняла требованием в известных случаях принятия иноверцами исповедания своих православных супругов и безусловно — воспитания детей в православной вере. Это требование служило весьма серьезным критерием для испытания искренности и самоотверженности любви со стороны иноверца к православному. Библейский пример такой религиозно-самоотверженной любви мы встречаем в лице Руфи, когда она в ответ на увещания своей свекрови возвратиться домой сказала: «Не возвращусь, но где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом и твой Бог моим Богом» (Руф. 1, 16).

Важнейшим требованием относительно брака нужно признать, наконец, то, чтобы брачующиеся не находились между собою в близких родственных отношениях. Общее основание этого требования коренится в существенном различии богоустановленных отношений брака и близкого родства и лежащих в основе этих отношений брачной и родственной любви.

Богоустановленные отношения брака и естественного родства существенно различаются между собою по первоисточнику, свойству и цели. Развивая эту мысль, Кейль говорит: «Брак выходит из различия и разделения человеческой природы на два полюса и из прирожденной потребности соединения их для взаимного восполнения и совершенства, и по своему существу состоит в половой любви, которая в своем самом чистом стремлении всегда ищет уравнения различий и уничтожения разделений, чтобы чрез взаимное восполнение мужа и жены усовершить человеческую личность в телесном и духовном отношении». Что же касается кровного родства, являющегося естественным последствием брака, то оно, выходя из последнего, дает совершенно иного рода богоустановленное нравственное отношение, которое было бы уничтожено брачным отношением.

Есть такие нравственные отношения, которые могут существовать совместно, не уничтожая друг друга; напр., можно быть отцем и вместе учителем одного и того же человека, братом и другом и т.д. Но есть и такие богоустановленные отношения, которые, как не соединимые по самому существу своему, взаимно разрушают одно другое. Так, нравственное отношение взаимной любви, преданности и уважения между родителями и детьми, братьями и сестрами осквернялось бы и уничтожалось брачными отношениями. Поэтому такие браки представляют собою нечистое и неестественное смешение, разрушение границ, положенных Самим Творцом. Уже в словах книги Бытия: «потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей» (Быт. 2, 24) указывается строгое разграничение между существующими узами кровного родства и вступлением в новое родство, предполагаемое браком. И когда говорится, что человек должен оставить своего отца и мать, этим запрещается брачный союз не только между родителями и детьми , но и между братьями и сестрами , т.е., другими словами, здесь высказывается требование, чтобы человек вообще не искал себе жены в доме своего отца, а только на стороне. И замечательно, сама природа оградила людей от браков между близкими родственниками чрез т. н. horror naturalis или естественное отвращение, инстинктивно испытываемое нравственным чувством пред такими браками, которые противоречат природе кровного родства и основанным на нем нравственным порядкам жизни. Замечено, что даже языческим народам свойственно было натуральное отвращение к бракам между родственниками. Ап. Павел осудил, как величайшее преступление, совершившийся в коринфской церкви поступок человека, который допустил такое кровосмешение, какого не слышно даже у язычников, и он отлучил кровосмешника от Церкви (1 Кор. 5, 1—5). Осуждая преступление, совершившееся среди коринфян, св. Иоанн Златоуст говорит: «Если им непростительно грешить одинаково с язычниками, то превосходить язычников в этом отношении, скажи мне, как это считать? У них (язычников) говорит (апостол) не только не совершается что-нибудь подобное, но ниже именуется» , — так сильно заявляло о себе в душе язычника естественное отвращение к бракам между близкими родственниками. Если же некоторые народы языческой древности вступали в родственные браки , то отсюда еще нельзя выводить того, будто бы инстинктивное отвращение к таким бракам, как не имеющее основания в человеческой природе, им не было присуще, — что, по-видимому, хочет установить Михаэлис. И древним язычникам, как к всем людям вообще, свойствен был horror naturalis; но так как язычники «осуетились в умствованиях своих и омрачилось не смысленное их сердце» (Рим. 1, 21), то следствием этого и было то, что они исказили или извратили в себе это чувство.

Но указанное различие между брачным и родственным отношениями, сказали мы, основывается на специфическом различии супружеской любви от родственной, из которых первая есть нечто более чувственное сравнительно с последнею. «В случае, если бы посредством брака совершился переход родственной любви в брачную, — пишет Заальшутц, — то родственная любовь, исключающая собой половую, при неестественном слитии, совершенно парализовалась бы, а вместо действительной половой любви с ее духовно-нравственным элементом явилась бы животная страсть». Вследствие перехода родственной любви в супружескую оба вида любви сделались бы безнравственными, уступив место грубой чувственности. У всех тех народов, которые допускали кровосмешение с ближайшими родственниками, мать, дочь, сестра, супруга рассматривались не как существа, достойные сами по себе всякого уважения, но как безразличное средство для удовлетворения чисто плотской потребности. Поэтому заключение брака между близкими родственниками обозначало бы преобладание чувственно-сомнительного элемента над личным, или моральным, — полового возбуждения над половою любовью. Родственная любовь не только совершенно свободна от чувственности, в известной мере всегда присущей супружеской любви, но и прямо исключает ее в цели своего стремления. «Любовь родителей и детей, братьев и сестер с полною энергиею, которую она черпает из родника общей родителям с детьми жизненной крови, стремится,— по словам Кейля, — к тому, чтобы сохранить, воспитать и духовно-нравственно улучшить индивидуальные отношения, обязанности и права различных членов семьи. Брачная или супружеская любовь стремится, напротив, к тому, чтобы переступить пределы индивидуальной особи и соединить личности индивидуумов различного пола. Если ж «после этого половая любовь ищет предмета для своего удовлетворения между близкими кровными родными, то она разрывает связь кровного родства и разрушает покоющиеся на ней связи, божественные порядки и нравственные отношения».

Кроме изложенного общего основания для запрещения родственных браков, заключающегося в коренном различии богоустановленных отношений брака и кровного родства и лежащих в основе этих отношений супружеской и родственной любви, это запрещение имеет для себя и другие — более частные основания. Так, оно естественным образом вытекает из самой сущности брака, как такого теснейшего и внутреннейшего жизнеобщения между супругами, при котором они, по своим индивидуальным качествам, должны взаимно восполнять недостающее друг у друга. Так как между членами родственного круга всегда встречается известная аналогичность индивидуальных черт, не духовных только, но и физических, то естественно, что между ними не может быть ни сильного полового возбуждения, ни половой любви — половое различие чрез родственное единство как бы сглаживается. Непосредственно к этому примыкает и другое основание для запрещения браков в близком родстве. Одной из существенных целей брака содействовать постепенному и всестороннему раскрытию свойств человеческого духа — можно достигать лишь в том случае, когда он не будет заключаться между родственниками потому что иначе род человеческий оставался бы при связи более или менее аналогичных существ и таким образом мало помалу впадал бы в односторонность одного существующего типа.

К этим теоретическим соображениям относительно оснований для запрещения близких браков надобно совокупить практические. Прежде всего, основанием этих запрещений могло служить желание вообще предупредить вторжение в семейную жизнь блуда и разных соблазнов, к которым, при тесном и постоянном сожительстве в семействе родственных лиц, представлялся бы повод на каждом шагу, если бы позволительно было ближайшим родственникам вступать между собою в брак; потому что благодаря последнему, они могли бы легко скрывать прежде совершенное бесстыдство. Затем, в случае позволительности брака в близком родстве, круг родственных отношений сузился бы. А между тем желательно расширение его, как весьма благодетельного для человечества во всех отношениях, — что возможно только при условии запрещения браков между родственниками. По объяснению бл. Августина, одно из важнейших оснований этого запрещения заключается в божественном намерении распространять, поддерживать и укреплять союз любви как между частными, до того незнакомыми между собою лицами, так и между отдельными семействами и всем человеческим родом. В основе этого взгляда лежит бесспорная и глубокая истина, что брак, между прочим, имеет своим назначением соединять в свободной любви бесчисленные индивидуальности человечества и тем предотвращает эгоистическую замкнутость и изолированность отдельных личностей и семейств. Если же брак заключается между ближайшими родственниками, то вследствие происшедшего таким образом нового союза (брачного, помимо существующего естественного союза родства) родственники по необходимости становятся еще более замкнутыми и изолированными. — эгоизм между ними еще более усиливается. Осуждая родственные браки, ведущие только к замкнутости и эгоистической изолированности, св. Иоанн Златоуст говорит, что «Бог для большего единения, запретил вступать в брак с сестрами и дочерьми, чтобы чрез это мы не сосредоточивали всей любви своей на одном (роде), и тем не отделялись от других».

Кроме нравственных оснований, причина, почему муж и жена не должны выходить из одного и того же семейства, нельзя не усматривать в самой физической природе человека, не терпящей браков в кровном родстве. Некоторые исследователи, как напр., Бюффон, Гутчесон, Винер и др. высказывают предположение, что от таких браков рождаются слабые, малые, глупые, невзрачные и уродливые дети (degeneratio phisica). Половое общение между членами одного и того же рода, по их мнению, есть как бы порок онании, потому что все члены рода происходят от одного и того же источника и суть одна плоть. Эти предположения подтверждены научными данными , хотя со стороны некоторых и явились против них возражения. Но опыт показывает, что когда браки заключаются постоянно в пределах одного и того же рода без введения в него новых, свежих элементов, тип семейства много теряет, как в своих физических, так и в духовных качествах. Большая часть наследственных недугов, как слепота, глухонемота, умственное расстройство, объясняются этой именно причиной.

При столь серьезных основаниях для запрещения браков в кругу родства, неудивительно, что такие браки запрещались уже некоторыми народами древнего мира. Так, в Афинах запрещены были браки между родственниками в восходящей и нисходящей линии. У римлян точно также запрещались близкие браки в восходящей и нисходящей линии, причем запрещения эти простирались только на прямое родство. Более ясное и более строгое запрещение родственных браков мы находим у евреев в законодательстве Моисея (Лев. 18, 6 и дал.: 20, 11 и дал. Втор. 27, 20, 22—23). Изложению целого такого рода брачных запрещений предшествует в законе следующее запрещение общего характера: «никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу: Я Господь» (Лев. 18, 6). По силе запрещения Моисеевых законов нельзя вступать в брак как по прямому кровному родству, так по свойству, в нисходящей и восходящей линии — с матерью, мачехой и тещей, внукой родною и сводною, с женой и ее матерью, дочерью и внукою, со снохой; в боковой линии запрещен брак с родною и сводною сестрой по отцу или матери, с теткой, т.е. с сестрой отца или матери, с двумя сестрами вместе, с женой дяди отцовской стороны и с невесткой (женою брата). Вообще, закон не дозволяет вступать в брак с родственниками до третьей степени включительно. Заканчивает законодатель изложение запрещений родственных браков, как «мерзости» пред Богом, выражением страшных угроз за нарушение этих запрещений (Лев. 18, 24—30).

Закон Моисеев касательно запрещенных степеней родства представляет собою исключительное явление в древнем мире, где, как известно, браки между близкими родственниками иногда дозволялись. Вместе с тем, в понятии о родстве, как естественном препятствии к браку, оно возвышается над законами тех народов древности, у которых родственные браки запрещались. Мало того. Хотя и нельзя сказать, чтобы Моисеево законодательство относительно запрещенных степеней могло быть в собственном смысле обязательно для христиан, однако его «глубокое воззрение на эти естественные отношения должно всегда служить для нас основанием для исследования и решения таких вопросов, и оно не должно быть упускаемо из вида в новейших законодательствах». И тем не менее закон Моисеев не обнимает понятия о родстве, как препятствии к браку, во всей широте и строгости. Он запретил браки не между всеми близкими родственниками. Далее, рассматривая весь цикл этих его запрещений, нельзя не заметить в нем некоторых, так сказать, пробелов. Так, он умолчал о браках с племянницей (дочерью брата или сестры), со вдовой дяди по матери, со вдовой племянника (сына брата или сестры) и с сестрой умершей жены. Затем, все его брачные запрещения относятся только к действительному родству; родства же, происходящего вследствие усыновления, он не знает. Столь же мало ему известно, в смысле препятствия к браку, и так называемое духовное родство. Во всех этих случаях христианская Церковь по широте и строгости своего взгляда на родство, не допускающее в границах своих брака, много возвысилась над Моисеевым законодательством. Так, она дальше простерла запрещение браков в кровном родстве по боковой линии и впервые поставила препятствием к браку родство двухродное в этой же линии. Кроме того, она внесла в понятие родства, несоединимого с браком, и тот особый вид нравственной связи, который известен в христианстве под именем родства духовного. В духовном родстве по 53 правилу VI вселенского собора браки воспрещаются включительно до 2-й степени, т.е. между восприемником и его духовною дочерью, а также ее плотскою матерью.

Наконец, существенно необходимым условием для заключения брака является благословение его Церковию, или же церковное венчание.

«Если бы любящие были одинокими в мире, — пишет Лютардт, — то им, при вступлении в брак, не нужно бы спрашивать никого, а только слушаться влечения сердца и Бога. Но дом, который они основывают, принадлежит гражданскому обществу и должен принадлежать также Церкви. Отсюда на участие в заключении брака заявляет свое притязание государство, а вместе с тем должна сказать свое решающее слово и Церковь». Таким образом, брак не есть только частное дели самих брачащихся, но, вследствие своего глубокого важного значения и для всего человеческого рода, есть дело, касающееся интересов целого человеческого общества, — интересов государства и Церкви.

Поэтому заключение его может совершиться не иначе как с участием государства и Церкви, т.е. таких человеческих общин, власть которых стоит выше индивидуальной воли, и которые, потому, имеют право и обязанность охранять чистоту и неприкосновенность брака от постороннего произвола. Значит, брак нуждается в признании и подтверждении со стороны государства и Церкви, так как он, для своей устойчивости, имеет нужду в поддержке и помощи со стороны больших общин. Государство и Церковь должны установить предварительные условия для правильного заключения брака и следить за точным соблюдением этих условий. Но при этом, однако ж, нельзя сказать, чтобы задачи государства и Церкви относительно брака вполне совпадали между собою. Вследствие той важности, которую брак имеет не только с гражданской точки зрения (напр., с точки зрения взаимных имущественных прав супругов, прав наследства и т.п.), но и с религиозно-нравственной, Церковь, специально обращающая внимание на все то, что в браке относится к области чистой нравственности и религии, не может не настаивать на том, чтобы он утверждался только при посредстве церковно-религиозного акта. Итак, важное религиозно-нравственное значение брака как богоустановленного учреждения, знаменующего собою таинственный союз Христа с Церковью, требует, чтобы он и заключался соответственным образом, т.е. с освящающим участием Церкви. Правда, для такого участия Церкви нельзя привести какого-либо определенного повеления Спасителя или апостолов. Но, с самых отдаленных времен, церковный и гражданский элементы настолько слились между собою у христианских народов, что церковное благословение сделалось условием и гражданской действительности брака.

Впрочем, отнюдь нельзя сказать, чтобы в Свящ. Писании не было никаких указаний на необходимость церковного освящения брака. Так, ап. Павел в одном месте, выражая строгое порицание тем лжеучителям, которые запрещали вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, в опровержение их говорит: «Всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением; потому что освящается словом Божиим и молитвою (1 Тим. 4, 3—5). Это «освящение словом Божиим и молитвою, — объясняет преосвящ. Сильвестр, — относится Апостолом не только к возбраняемой лжеучителями пище, но и к одинаково воспрещаемому ими браку, а потому, по мысли Апостола, оно должно было предварять собою и вступление в брак». Самым ранним свидетельством в Свящ. Предании, ясно показывающим, что в древней Церкви брак совершался чрез иерархическое благословение брачащихся, является свидетельство св. Игнатия Богоносца, по которому он убеждал христиан вступать в брак «с согласия (met¦ gnwhj) епископа, чтобы брак был о Господе, а не по плоти». Тертуллиан истинным христианским браком считает тот, на который дает соизволение Церковь, который утверждается приношением (oblatio — т.е. евхаристия) и запечатлевается благословением, возвещается ангелами и получает одобрение от Отца (Бога)». «Тайные же связи», т.е. не объявленные предварительно Церкви, по его словам, подвергалась у христиан опасности быть судимыми (periclitantur judicari) наравне с прелюбодеянием и блудом. Св. Василий Великий называет христианский союз мужа и жены «игом, возложенным на них с благословением». Св. Григорий Богослов, защищая чистоту и святость брака, говорит: «если ты еще не сопрягся плотию: не страшись совершения; ты чист и по вступлении в брак. Я на себя беру ответственность; я сочетатель, я невестоводитель». Что ко времени II вселенского собора было общим и повсюду соблюдаемым требованием заключать браки с благословения Церкви, на это указывает недоуменный вопрос, с которым некоторые из членов этого собора обратились к св. Тимофею, архиеп. Александрийскому: «Аще кто звати будет священнослужителя на сочетание брака, и сей услышит, яко брак сей незаконный... то должен ли священнослужитель послушати таковых». Ответ последовал, конечно, отрицательный; не должен священнослужитель приобщаться чужим грехам» (II вопр. и отв.). Св. Иоанн Златоуст также требовал, чтобы христиане заключали браки не иначе как с церковного благословения, чрез призвание священников. Строго восставая в одной из своих бесед против шумных и непристойных увеселений, которыми сопровождалось в то время заключение браков, он пишет: «Зачем ты выставляешь на позор досточтимое таинство брака? Все это (т.е. непристойности) нужно изгонять и призывать священников и их молитвами и благословением утвердить брачное согласие, чтобы и любовь жениха постоянно усиливалась и целомудренность невесты укреплялась».

Обращаясь затем к самому акту заключения брака, мы должны сказать, что только при своем церковном богослужебном характере он и может быть вполне целесообразным. И прежде всего, чрез торжественное священнодействие Церкви, в котором возвышенная нравственная идея брака находит для себя наилучшее выражение; все права и обязанности, соединенные с брачным состоянием, живее и глубже воспринимаются нравственным чувством и совестью брачащихся. Поэтому церковный акт заключения брака есть надежное ручательство за прочное сохранение в каждом отдельном случае истинного существа брака. «Если всякая женщина, соединенная с мужем, — говорит св. Амвросий Медиоланский, — не без великой опасности совершает прелюбодеяние, когда брак заключен при десяти свидетелях; то что сказать, если духовный супружеский союз, заключенный среди бесчисленных свидетелей Церкви, пред ангелами — воинством небесным, нарушается чрез прелюбодеяние» (Ad virgin. lapsum. c. 6). Даже протестанты, лишившие брак сакраментального характера, объявивши его чисто «телесным делом» (mere corporeum)» точнее сказать, «греховным», и потому не придающие своему церковному бракосочетанию (copu¬lation) бракозаключительной силы, все же признают за ним великое нравственное значение, именно в смысле воздействия его на совесть брачащихся.

Но этим одним далеко не исчерпывается все значение церковного браковенчания. Заповеданная христианством высокая брачная любовь, соделовающая естественный союз мужа и жены, по выражению ап. Павла, «тайною великою», сама по себе не достижима для человека при его ограниченных силах, тем более, что христианство, заповедуя такую любовь, требует еще и постоянства ее. Поэтому для осуществления христианского идеала брака, как и для достижения всех целей его, людям, вступающим в брак, необходима благодать Божия, благословляющая и освящающая их супружеский союз, в образ таинственного союза Христа с Церковию (Еф. 5, 31). И св. Церковь, помня слова Христа Спасителя: «человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19, 26), в чине таинства брака усердно молит Господа о ниспослании бракосочетающимся Его благодатной помощи, благодаря которой она и создает условия, наиболее благоприятные для чистого христианского брачного союза, долженствующего служить отображением святейшего союза Христа с Церковию. Потому-то ап. Павел говорит: «Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною, посредством слова» (Ефес. 5, 25—26). Взаимная любовь супругов, вспомоществуемых благодатию Божиею, из естественного чувства, легко становящегося беспорядочным в падшем состоянии человека, возвышается в чувство святое; их плотское соединение освящается и, так сказать, одухотворяется по молитве Церкви Божественною благодатию. Таким образом, благодать, подаваемая брачащимся в таинстве венчания, является могучим орудием против некоей нечистоты самого по себе плотского вожделения в их отношениях, облагораживая и оздоровляя эти отношения и вводя их в известные пределы, вследствие чего половая функция не препятствует в истинно-христианском супружестве жизни духа, как не мешает последней и удовлетворение аппетита или потребность дыхания.

Древние учители очень ясно свидетельствуют о веровании Церкви в сообщение брачащимся, чрез церковное священнодействие, такой специально брачной благодати. Так, Ориген, относя сочетание брачащихся к Самому Богу, в силу этого признает, что в сочетанных Богом присутствует дарование. Дарование же это поставляется здесь наряду с тем даром, который, по словам Оригена, «подаваем был Богом» посвящающим себя безбрачию, «по молитвам», как должно полагать, Церкви. Из этого сопоставления открывается, что под дарованием благодати брака Ориген разумеет не то дарование, которое дано вообще человеку при самом установлении брака, а дарование брачащимся особой благодати от Бога, преподаваемой им в Церкви и по молитвам Церкви. Св. Иоанн Златоуст, наставляя о том, чтобы браки были совершаемы не иначе, как по молитвам и благословению священников, замечает, что благодаря этому супруги «в веселии проводят жизнь, соединяемые помощию Божиею». Св. Амвросий Медиоланский ясно говорит о благодати брака, как средстве, врачующем невоздержание. Особенно обстоятельно говорит о таинственно-благодатном значении брака бл. Августин, которого протестанты готовы даже считать отцом учения о браке как таинстве, хотя сам он высказывает только общее учение Церкви об этом предмете. По его словам, «супружеская стыдливость есть дар Божий, о котором сам апостол (Павел) говорит: “желаю, чтобы все люди были, как и я, но каждый имеет свое дарование от Бога”» (1 Кор. 7, 7).

С этой, т.е. число сакраментальной, точки зрения, приходится искренно пожалеть, что современные социалисты, проповедующие замену христианского брака «свободною любовью», вместе с тем относятся весьма враждебно к бракам, освященным Церковью. Точно также совершенно напрасно и наши оргисты, в целях согласования свободы плотской страсти с истинно-христианским воззрением на брак, якобы искаженный Церковью, отвергая всякое значение за таинством брака, стараются доказать равноценность церковного и нецерковного, или так называемого гражданского, брака. Быть может, много хорошего в области брачных отношений есть и за пределами Церкви, зато в ее недрах это хорошее не только не погибает, но и достигает своего полного раскрытия. Нигде нет столь благоприятных условий для чистой христианской супружеской жизни, как именно в Церкви: церковная атмосфера, служащая превосходной, так сказать, дезинфицирующей средой для зараженной грехом природы человека, не может не влиять очищающим образом и на брачную жизнь человека, если только он сам не уклоняется, и других не старается отклонять от благодатного воздействия Церкви, как это, к прискорбию, позволяют себе делать новейшие противники христианства. Само собою разумеется, что благотворное влияние церковного священнодействия не может не обусловливаться душевными качествами и настроением тех, на кого оно должно действовать. Кто приступает к таинству браковенчания с верою, благоговением и готовностью воспользоваться дарами Божьими к своему семейному счастью и благополучию, тот уносит из Церкви в своем сердце живое веяние благодати Божией, способной охранять его супружество среди всех превратностей жизни. Напротив, кто приступает к церковному венчанию недостойно, оно обращается ему в суд и во осуждение за попрание святыни таинства, ибо «все, что не по вере, грех» (Рим. 14, 23).

Но гражданский брак, рекомендуемый современными противниками Церкви вместо церковного брака, гораздо старше их по времени своего возникновения. По своему началу он восходит еще ко временам реформации XVI века. Отцом возникшего в христианском мире воззрения на брак, как на дело, исключительно принадлежащее взаимному согласию брачащихся и потому необходимо нуждающееся только в одобрении и утверждении государственной власти, с отрицанием за церковным венчанием значения акта заключения брака, нужно считать Лютера. Усвоение таинству брака такого значения не мирилось с лютеранским воззрением на таинства, как на священнодействия, имеющие целью лишь возбудить и поддержать оправдывающую веру в искупление, а брак, по мнению лютеран, к оправданию не имеет будто бы никакого отношения. Но гражданский брак совместим не только с лютеранскими воззрениями на брак, но и с учением римо-католической церкви на таинство брака, по которому (учению) священническое благословение, хотя без нужды не должно быть оставляемо, но оно и не необходимо для действительности бракосочетания, уже совершенного чрез изъявление взаимного согласия брачующихся пред священником. И если римская церковь иногда восстает против гражданских браков, то не потому, чтобы такие браки являлись несовместимыми с римо-католическими воззрениями на брак, а из опасения, чтобы лица, вступающие в гражданский брак, не пришли к мысли, будто можно обойтись без церковного благословения своего союза. Этими-то воззрениями на брак Западных церквей как нельзя лучше воспользовалась государственная власть для введения института гражданского брака во всей Западной Европе и в Америке,— как исповедующих протестантизм, который при самом возникновении своем сам себя отдал в руки государства, так и в пределах римо-католической церкви, издавна враждовавшей с государственною властью. Сначала, впрочем, гражданский брак был введен только в виду особых исключительных обстоятельств и имел характер лишь частного учреждения (facultativ Ehe); но впоследствии в разных государствах Запада он получил самое широкое распространение и был признан по отношению ко всем гражданам за единственно обязательную форму брака (obligatorische civilehe), с предоставлением лишь совести брачащихся искать церковного благословения их союза. В настоящее время гражданский брак нашел себе место во всех западных государствах. Но это, разумеется, еще ничего не говорит за принципиальное преимущество его пред церковным браком. История показывает, что на гражданский брак нельзя смотреть, по примеру некоторых, как на самый зрелый плод естественного развития брачной жизни христианских народов. Он вызван был не какою-либо внутреннею, существенною потребностью в нем, а возник и распространился в силу чисто внешних, случайных причин, — главным образом, вследствие того ненормального отношения, какое образовалось на Западе между Церковью и государством.

Защитники гражданского брака обыкновенно утверждают, что брак старше самого христианства, и потому церковное благословение не может быть безусловно необходимым для него, и не входит в состав существенных признаков его понятия. Что брак старше Христианства, это не подлежит сомнению. Но в то же время несомненно, что в дохристианском мире заключение брака, в силу признаваемых всеми — его божественного происхождения и нравственной природы, почти везде и всегда связывалось с религиозными обрядами. Так, форма бракозаключения у древних евреев, при теократическом строе всей их жизни, бесспорно носила религиозный характер. Из рассказа Моисея об особом охранении Богом чистоты Сарриной (Быт. 12, 17), а также о бракосочетании Исаака с Ревеккой (Быт. 24, 7, 12—14, 50—51, 60), можно видеть, что для заключения брака у древних еврейских патриархов считалось необходимым благословение Божие, совместно с благословением ближайших к брачащимся родных, которое в патриархальный период равнялось благословению священническому. Между тем в подзаконньй период брак был прямо отнесен к религиозно-нравственным обязанностям, принятым под защиту данных Богом Моисею законов (Исх. 20, 14, 17; Лев. 20, 10—14, 17, 20—21; Втор. 22, 22). Из этого «можно заключить, — замечает преосвящ. Сильвестр, — что, по смыслу закона Моисеева, браки должны были заключаться не без ведома и благословения блюстителей закона или священников».

И у иудеев позднейшего времени заключение брака совершалось в богослужебной форме, именно посредством религиозного обряда хуппы (chuppa), т.е. балдахина или покрыва ; при этом брачащиеся выслушивали в присутствии не менее десяти мужчин благословение на брак, которое содержало в себе прославление Бога, запрещающего безнравственность и дозволяющего целомудренный брак и радость жениха и невесты. У нынешних евреев браковенчание совершается обыкновенно раввином, который произносит над брачною четой изречение благословения, представляющее собою буквальное повторение известных слов Рагуила (Тов. 1, 12). Во всем древнем язычестве заключение браков было делом религиозным. Так было в браминском культе, у персов, германцев, греков и у римлян в древнейшую эпоху их существования. Самая древняя форма римского брака, имевшая исключительно религиозный характер (sacrum nuptiale), называлась confarreatio; сущность ее состояла в принесении новобрачными фамильным богам жениха жертвы из мякины хлебного зерна (panis farrenus), остатки которой потом съедались ими. Позже возникли в Риме и другие формы брака, носившие преимущественно уже гражданский характер — coemptio и usus. Наконец утвердилась разорвавшая уже всякую связь с религией, чисто гражданская форма брака, требовавшая от брачащихся только одного условия — взаимного их согласия (consensus nuptialis); но это случилось уже во времена Римской империи, когда, вследствие всеобщего растления нравов, консенсуальный брак должен был считаться за нечто лучшее, чем простые внебрачные отношения. Если, таким образом, в дохристианском мире, вообще говоря, требовалось в деле бракозаключения обязательное участие религии, то тем более христианство, указавшее браку его высшее, религиозно-нравственное значение, обязано было связать заключение брака с церковным его благословением.

В защиту гражданского брака нередко указывают также на то, что этот брак, даже при отсутствии всякого религиозного элемента, есть все же учреждение нравственное — и по самому своему существу, и в применении к жизни. Но едва ли можно признать его таким учреждением. Брачный союз может сохранить высокое достоинство религиозно-нравственного установления только в том случае, когда будет находиться в ведении Церкви, стремящейся к осуществлению чистых и неизменных идеалов нравственности, а не под управлением государства, которое, хотя призвано также к осуществлению начал нравственности, но лишь применительно к требованиям времени, к данным условиям исторического развития того или другого народа. Иначе, при допущении возможности для членов христианского общества вступать в браки без благословения Церкви, могут заключаться брачные союзы, несоответственные требованиям хранимых ею законов христианской нравственности. Ибо гражданскою формою брака не обнимается не только религиозное, но и нравственное существо брака; при ней брак остается простым нотариальным договором, — брачное отношение обнимается только с юридической стороны, как эгоистическое соглашение двух лиц, и нет ни одного момента, стоящего в отношении к внутренней, существенной стороне брака. Естественным следствием этого может быть ослабление нравственной силы и прочности брачных уз, ибо страсти не так могут быть сдерживаемы внешними требованиями, как могут они сдерживаться религиозно-нравственными требованиями. По словам преосвящ. Сильвестра, «полагать в основу и охрану брачной жизни не зиждительные духовно и религиозно-нравственные начала любви, совести и долга, а одни внешне-юридические обязательства, не молитвенное благословение посредника Божия — священника, а подпись на брачном акте посредника гражданской власти — нотариуса или мирского судьи, не духовно-благодатную силу Божию, испрашиваемую и подаваемую брачущимся в таинстве, а обещаемую им в случае нужды принудительную силу власти гражданской, одним словом полагать в основу авторитет не божественный, а человеческий, — это значит не упрочивать и укреплять брачные союзы, а скорее их ослаблять и подрывать... Подрывать же христианское значение брака, значит подрывать не одни только основы Церкви, но и государства, зиждущегося на прочности семейной жизни». Присовокупим еще, что это ослабление религиозно-нравственной основы брачных отношений, являющееся следствием гражданской формы брака, особенно неблагоприятно должно отзываться на судьбе возрастающих поколений. Введение обязательного гражданского брака в некоторых государствах (напр. в Германии) уже сделалось причиною того, что множество детей остаются совсем некрещеными и, таким образом, осуждены расти вне всякого влияния тех нравственно-образовательных сил, из которых между тем только и извлекает свою пищу общественная жизнь. Ясно, во всяком случае, что для подрастающего ребенка вовсе не безразлично, когда ему станет известно, что он не крещен; отсюда он вынесет то впечатление, что, значит, крещение, а следовательно, и Церковь вообще и все христианство для него не имеет никакого значения, и что все это излишне. Что может выйти из такого нарождающегося вновь язычества, развитию которого содействует само государство, предвидеть нетрудно.

Слово Божие говорит об особой «удерживающей» силе, которая сначала должна быть устранена, прежде чем могут наступить крайние проявления нечестия и беззакония (1 Фесс. 2, 6—7 и дал.). Христианский обычай и предание есть именно такая сдерживающая сила, которая своим незаметным влиянием на народную совесть все еще оказывает противодействие гражданскому браку в виде фактического несочувствия ему со стороны населения. В подтверждение этого сошлемся на пример Германии. Гражданский брак там совершенно не популярен, в особенности среди женского пола, и существует, можно сказать, только на бумаге. Церковное венчание не только фактически продолжает сохраняться как условие брачного общения, и, как таковое, оно обыкновенно и желается и требуется брачащимися. Очевидно, таким образом, что при существовании обязательной гражданской формы бракозаключения испрашиваемое всякий раз у Церкви благословение является в сущности ничем иным, как прямым протестом народной совести против гражданского брака.

Взаимные отношения супругов

Взаимные супружеские отношения определяются возвышенным учением христианства о брачном союзе как теснейшем внутреннем «единении супругов» и лежащею в основе этого учения христианскою идею полного равенства между ними в нравственном отношении. Вообще говоря, христианские супруги должны рассматривать свою брачную жизнь как божественное установление, которому они обязаны подчиняться оба одинаково. Они не должны смотреть на брак с точки зрения одного лишь участия, удовольствия или наслаждения, но смотреть на него не иначе как на жизненное призвание, нравственные обязанности которого они должны свято исполнять. К этим обязанностям христианских супругов существенным образом относится, прежде всего, их крепкая, не страстная, но «чистая и трезвая», взаимная любовь — добродетель, которая более всего уподобляет союз их благодатному союзу Христа с Церковию. «Так должны мужья любить своих жен (что само собою разумеется, должно сказать и о женах в отношении к своим мужьям), — говорит ап. Павел, — как свои тела; любящий свою жену любит самого себя» (Еф. 5, 28). Зародившаяся между супругами любовь должна постепенно возрастать, укрепляться, несмотря ни на какие обстоятельства домашней их жизни, и дойти до такой силы, чтобы муж готов был на всякие самопожертвования для жены. «Мужья, — пишет тот же апостол, — любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Еф. 5, 25). «Заботься и сам о ней, — наставляет мужа св. Иоанн Златоуст, — как Христос о Церкви. Хотя бы нужно было пожертвовать за нее жизнию, хотя бы нужно было тысячекратно быть рассеченным, или потерпеть и пострадать, что бы то ни было, не отказывайся; но хотя бы ты потерпел все это, не думай, что ты сделал что-нибудь подобное тому, что сделал Христос».

Но хотя супружеская любовь имеет своим назначением постепенное возрастание, однако в действительности это возрастание ее может быть затруднено и даже подавлено. Это может быть в том случае, когда взаимная любовь супругов слишком эгоистична, когда они, замкнувшись в самих себя и забыв окружающий их мир, почитают себя принадлежащими друг другу столь исключительно и односторонне, что один не может сносить того, чтобы другой какой-либо интерес проявлял по отношению к другим делам или другим личностям. Это извращенное стремление к исключительному обладанию друг другом переходит в слепую и подозрительную страсть ревности, которая «прогоняет покой и согласие и разрушает семейное счастие» ; ибо для такой страсти всякое свободное движение другой личности уже кажется нарушением супружеской верности. Когда же любовь супругов находится в здоровом состоянии, они имеют доверие друг к другу, по которому «несомненно один всем может положиться на другого, быть покойным на счет его во всем, тайн ли то касается или поручений» ; ибо «они уже не двое, но одна плоть» (Мрк. 10, 8). Где нет полной искренности и откровенности в отношениях, там не может более быть взаимного доверия и, следовательно, правильной любви.

Но супружеская любовь, чтобы ей не ослабевать, а, напротив, укрепляться в своей силе, не должна переходить и во взаимное равнодушие или безразличие. Супруги не могут быть настолько уверены в своем обладании, чтобы быть совершенно спокойными на счет сохранения и возрастания своей взаимной любви; они должны стараться вновь и вновь приобретать друг у друга любовь и уважение.

Венцом же всех взаимных супружеских обязанностей, свидетельствующих о полном нравственном равенстве брачной четы, является ее долг свято и ненарушимо сохранять обет супружеской верности, т.е. «хранения первого условия (брачного) союза — душою и телом принадлежать друг другу». «Каждое нравственное жизнеотношение, в котором мы стоим, — пишет Лютардт, — требует от нас верности. Брак же есть самое внутреннее и самое всеобъемлющее из жизненных отношений. Ни одно еще не требует от нас в такой степени верности, как это».

Муж и жена соединены законом брака в «одну плоть» (Мрк. 10, 8; 1 Кор. 7, 4). Поэтому «жена, — говорит ап. Павел, — не властна над твоим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена» (1 Кор. 7, 4). Вследствие же того, что в браке ни один из супругов не господин себе, а один — слуга другого и тело одного принадлежит другому, уже естественным нравственным законом строго осуждаются не только дела, но и мысли прелюбодейные, и еще в Ветхом Завете то и другое было запрещено седьмою и десятою заповедями десятословия (Ср.: Лев. 18, 20). Но в древнем язычестве внутренняя нечистая страсть к чужому лицу едва ли почиталась оскорблением нравственного достоинства брака, а скорее рассматривалась как попрание гражданских прав супругов. И нарушение супружеской верности, которая была обязательна более для жены, нежели для мужа, для последнего оставалось большею частию безнаказанным, и даже смотрели на него, как на нечто само собою подразумевающееся.

Иисус Христос вновь строго заповедал взаимную супружескую верность. «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй (Исх. 20, 14). А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5, 27—28). Зная слабость человеческой природы и ее удобопреклонность ко злу, св. Иоанн Златоуст приравнивает так смотрящих мужей на посторонних женщин к любодеям. «Когда ты посмотришь так один, два, три раза, то, быть может, еще в состоянии будешь преодолеть страсть; но если постоянно будешь делать это и возжешь пламень страсти, то непременно будешь побежден ею... Кто однажды возжет в себе страстное пламя, тот и в отсутствие виденной им женщины беспрестанно строит в воображении образы постыдных дел, а от них часто переходит и к самому действию... Потому-то Спаситель и говорит: не прелюбодействуй глазами, — тогда не будешь прелюбодействовать и сердцем».

И в этом отношении муж и жена совершенно равноправны. Нет двойной морали, нет для мужей особой привилегии по отношению к внебрачным половым связям. Неверность мужа так же преступна, как и жены, и слово «прелюбодеяние» имеет одинаковый смысл в приложении к обоим. Здесь, правда, в древние времена христианства мы встречаемся с противоречием между законами гражданскими и церковными, причем многие считали себя обеспеченными от обвинения в известной вольности широкой терпимостью гражданского законодательства. Большинство признавали прелюбодеяние со стороны мужа только в случае преступной связи его с посторонней замужней женщиной. Все остальное считалось простым блудом (stuprum) , а не прелюбодеянием, и потому допускалась большая снисходительность по отношению к внебрачным связям распущенных мужей. Бл. Иероним в письме к Океану по случаю смерти Фабиолы, восхваляемой им за ее притязание на нравственные права христианской супруги, между прочим, писал: «Иные законы цезарей и иные законы Христа, иное предписал Папиан и иное наш Павел. У них для мужчин делаются послабления в нечестии: при запрещении открытого разврата и прелюбодеяния, позволяется разврат в публичных домах и наложничество, — как будто виновность зависит от нарушения чести, а не от греховного расположения. У нас же что не позволительно для женщин, равно не позволительно и для мужчин, и одна и та же обязанность определяется одинаковым условием». Св. Иоанн Златоуст особенно был строг в проведении принципа полного равенства мужа и жены в деле ответственности их пред нравственным законом. При этом св. отец намеренно выдвигал этот принцип в своих беседах тем, что, осуждая прелюбодеяние, он всегда обращался именно к мужу, которого в случае вины и отлучал от Церкви. «Умоляю вас, потщитесь освободиться от этой болезни (прелюбодеяния). Если не послушаетесь, то не входите в эти священные преддверия. Овцам, покрытым язвами и зараженным болезнию, не следует пастись вместе с овцами здоровыми; их должно отгонять от стада, пока не освободятся от своей болезни».

Хотя по ветхозаветному закону нарушение супружеской верности как со стороны жены, так и со стороны мужа одинаково наказывалось смертию (Лев. 20, 10; Втор. 22, 22), однако только жена подвергалась самому тяжкому смертному наказанию — побитию камнями — за нарушение верности своему мужу (Иоан. 8,5. Ср.: Иезек. 16, 40); но об этом последнем надобно сказать то же, что сказано Иисусом Христом о разводах по закону Моисееву: так было «по жестокосердию» древних (Мф. 19, 8). В христианстве ответственность супругов за нарушение взаимной верности совершенно одинакова. Слово Божие выражает страшную угрозу каждому из нарушителей супружеской верности (1 Кор. 6, 9—10; Гал. 5, 19—21: Евр. 13, 4), равно называя их врагами Божиими (Иак. 4, 4). Но в жене такое преступление, конечно, особенно гнусно и пагубно для семейства: потому что ей по преимуществу свойственно украшаться цветами целомудренной стыдливости, а ее влияние на нравственный строй семьи особенно важно. Однако ж муж редко бывает свободен от вины развращения своей жены, незаметно подготовляемого его «небрежением и вольностию», т.е. неуважением к тому благородному чувству, которое в начале брака бывает присуще всякой неиспорченной женщине. «Мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни» (1 Петр. 3, 7): вот христианское правило супружеского обращения, в исполнении которого — самое верное средство к предупреждению нарушения обета взаимной верности, данного супругами пред лицом св. Церкви и освященного благодатию Божиею в таинстве брака.

Но несмотря на взаимную сердечную любовь между мужем и женой и на нравственное равенство их в брачных правах, необходим все же авторитет в браке и семье. Он составляет необходимое условие порядка как во всяком человеческом союзе, так и в семейном; на нем основывается распределение занятий и служений, сообразное с свойствами, силами и способностями самой природы каждого пола. В целях достижения семейного мира супруги должны действовать вместе в единении и порядке, а для этого нужен авторитет. Ибо «где равенство, — говорит св. Иоанн Златоуст, — там не может быть мира, народное ли то будет управление или все будут повелевать, — необходимо, чтобы было одно начальство».

Бесспорно, что муж и жена должны все по возможности устраивать в семье по взаимному согласию, но что делать и как быть в случае разногласия? Очевидно, один из супругов должен иметь право последнего решения. Кто же именно?

Ответ дает ап. Павел. «Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви... но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем; жена да боится своего мужа» (Еф. 5, 23—24, 33). И еще: «всякому мужу глава Христос; жене глава муж» (1 Кор. 11, 3). И ап. Петр пишет: «жены, повинуйтесь своим мужьям» (1 Петр. 3, 1). «Хотя жене, — говорит св. Иоанн Златоуст, — принадлежит также власть в доме, именно — вторая, хотя она имеет начальство и равночестна мужу, — но при всем том, муж имеет нечто большее». И эта подчиненность жены мужу, обеспечивающая мир и счастье брачной жизни, не Христом введена впервые, но проистекает из того изначального отношения, в какое Сам Творец поставил супругов между собою для порядка в настоящей жизни. «Прежде создан Адам, а потом Ева», — говорит ап. Павел (1 Тим. 2,13); «не муж от жены, но жена от мужа, и не муж создан для жены, но жена для мужа» (1 Кор. 11, 8—9), — и на этом порядке создания брачной четы основывает естественное главенство мужа над женой. Новое основание подчиненности жены мужу апостол усматривает в той роли ее в истории грехопадения, вследствие которой ей волею Творца суждено было иметь «обращение» к мужу, получившему права «обладания» ею (Быт. 3, 16): «не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление» (1 Тим. 2, 14). «Для чего, — спрашивает св. Иоанн Златоуст, — он говорит это? Для того, чтобы на основании многих причин предоставить первенство мужу». Эту мысль яснее выражает св. отец в следующих словах: «Так как ты, — говорит Господь жене, — оставив равночестного (мужа) и имеющего общую с тобою природу, того, для кого ты создана, решилась вступить в беседу с лукавым животным — змеем, и принять от него совет, то затем я уже подчиняю тебя ему и объявляю его твоим господином, чтобы ты признавала власть его; так как ты не умела начальствовать, то научись быть хорошею подчиненною».

Итак, христианство, соединяя в отношении нравственного равенства мужа и жену в самое тесное и любящее общение, не изменило и того взаимного между ними отношения главенства и соподчинения, какое в самом начале было установлено Богом, но подтвердило и глубже обосновало такое отношение. В христианском браке утверждается то, что установлено при самом создании мужа и жены и освящается высоким сопоставлением первого со Христом и второй с Церковью. Но это отнюдь не означает того, что удел мужа есть исключительное господство, а удел жены безусловное повиновение, — как полагает, напр., Бебель , или же Геккель. Если одною из основных супружеских обязанностей служит, как мы знаем, обязанность взаимной любви; то, очевидно, главенство мужа должно быть ни чем иным, как только своеобразным выражением его любви к жене (Ср.: Еф. 5, 25; Кол. 3, 19), и повиновение жены также должно быть лишь специфическим проявлением взаимной любви ее к мужу (Тит. 2, 4).

Муж есть глава жены, а жена называется телом этой главы (Еф. 5, 28). Как глава управляет телом, предусматривает опасности для него, защищает и хранит его от повреждения; так муж имеет господственную власть в своем доме (1 Тим. 3, 4—5) и обязан заботиться столько же о содержании жены и всего семейства (1 Тим. 5, 8), сколько о порядке, спокойствии и внутреннем благоустройстве своего дома (1 Кор. 4, 34—35). Как глава жены, он должен оберегать ее, как «немощнейший сосуд» (1 Петр. 3, 7), от всяких неприятностей и оскорблений, и в своем обращении с нею не должен доходить ни до суровости и излишнего преобладания (Еф. 5, 25; Кол. 3,19), как унизительных для личного нравственного достоинства ее (1 Петр. 3, 7), ни до совершенной уступчивости и унизительного для себя раболепствования, хотя бы это им допускалось из любви к семейному миру; но должен обращаться с нею с любовью и уважением, воздавая ей подобающую честь (Еф. 5, 28—29; 1 Петр. 3, 7). Такая власть есть, конечно, некоторое право мужа; но вместе с тем она есть и нелегкая обязанность, возложенная на него Самим Богом. Обращая речь к мужу, св. Златоуст говорит: «Если ты пользуешься великою честью, то это вовсе не от тебя зависит: это ты получил от других... Ты глава жены... Не видишь ли, что голова не столько местом возвышается над остальным телом, сколько своим попечением о нем, подобно кормчему, управляя им?» Если же Самим Богом вверено мужу управление домом, то он ответствен за все, происходящее в доме с его ведома, и никогда не должен упускать из виду эту ответственность. Тем более он не должен стремиться как бы сложить с себя ответственность за свой дом, потому что это не в его воле.

Так понимаемому главенству мужа соответствует и заповедуемое жене повиновение и страх к своему мужу. Питая искреннюю любовь и уважение к мужу, как всегдашнему своему защитнику, оберегателю и покровителю, жена, естественно, не может быть в рабском подчинении и страхе по отношению к нему. Ее уделом должна быть лишь разумная, свободная и искренняя покорность ему, как главе дома (Тит. 2, 5), во всем, что не противно закону, — по сознанию естественного и нравственного преимущества, какое имеет муж и с каким неразрывно соединяются и труднейшие обязанности его. «Повиновение я разумею здесь, — говорит св. Иоанн Златоуст, — не (рабское) к господам и не то, которое зависит от природы, но которое бывает от Бога». В других местах св. отец определяет характер страха. «Когда ты слышишь о страхе, то требуй страха, приличного свободной, а не как от рабы: ведь она — твое тело... Что же это за страх? Чтобы она не противоречила, чтобы не выходила у тебя из послушания, чтобы не стремилась к первенству». Рабский страх противоречит понятию о браке, как союзе любви. «Что за супружество, когда жена трепещет мужа? Каким удовольствием может наслаждаться муж, который сожительствует с женою, как с рабою, а не как с свободной?» Боязнь жены к мужу, о которой говорит апостол (Еф. 5, 33), не физический, а тот нравственный страх, который равносилен уважению; это — не что иное, как опасение или заботливая осторожность, чтобы не оскорбить чем-нибудь любимого и уважаемого друга, или не сделать чего-либо противного его любви к ней. Слово fobe‹sqai «боятся», употребленное в подлиннике, комментаторами понимается в смысле «оказывания почтения и уважения» (Ср.: Мрк. 6, 20; Рим. 13, 7). Заслуживает внимания чтение этого места в одной из славянских рукописей Румянцевского музея (№ 1698): «жена да любит своего мужа». Сама природа внушает жене такое правило ее отношения к мужу, а представляемый апостолом образ, по которому она обязана следовать этому правилу, так высок и свят, что устраняет всякую мысль о каком-либо унижении ее в исполнении предписываемого ей долга; ничто не может быть более возвышенного, как власть Христа над Церковию, а жена повинуется мужу, как Церковь Христу. Под защитой и охраной мужа она может легко и свободно выполнять свое назначение в различных положениях семейной жизни. Что лежит на обязанности мужа, как главы дома, то было бы для нее непосильным бременем. На долю ее выпадают труды, не менее необходимые для благоустройства жизни, не менее, вместе с тем, сложные и многосторонние. Они занимают ее до такой степени и так наполняют и ее время и ее сердце, что вызов на всякую другую сложную деятельность не может не сопровождаться ущербом для ее прямого дела. Но в то же время труды жены такого рода, что не превышают ее сил и не выводят ее из круга свойственной ей по природе деятельности. В чем же состоит эта ее деятельность? Своим благоразумием, своею нежностью, распорядительностью по домашнему хозяйству она должна сделать свой дом святилищем порядка, мира и счастья, где бы дети окружены были материнским попечением, а муж, после своих занятий вне дома, находил для себя покой и развлечение в обществе своей истинной и верной помощницы и подруги жизни (1 Тим. 2, 4, 5; 5, 14; Тит. 2, 4—5), — где бы он находил столько добра, чтобы ему и на мысль не приходило искать в другом месте отдохновения от трудов, где бы он находил добрый совет, который следовал за ним и в общественной жизни и незаметно для него самого умерял бы его страсти и увлечения, направляя его на все доброе и святое. Никто лучше св. Иоанна Златоуста не указывал смысла деятельности жены. «Смотри, — говорит он мужу, — какую услугу приносит тебе жена. Она смотрит за домом, печется обо всем в доме, распоряжается служанками, одевает своими руками, бывает причиною того, что ты нарицаешься отцом семейства, удерживает тебя от зазорных домов, помогает тебе вести жизнь целомудренную, утоляет чрезмерную силу естественных пожеланий». Впрочем, еще мудрый царь израильский рисует не менее прекрасный образ жены-домохозяйки, «цена» которой «выше жемчугов» (Притч. 31, 10—31).

Таким образом, несмотря на полное нравственное равенство мужа и жены, внешнее положение их в браке различно, и это различие обусловливается тем отношением между ними, в какое они при самом создании своем были поставлены Творцом. Но в то же время супруги, как голова и тело, составляя один организм, живут одною общею жизнью, и потому совместная брачная жизнь представляет собою уравновешивающую силу. Супружеская любовь не есть только взаимообщение в давании, но и в воспринимании. «К полноте брачного общения, — пишет Лютардт, — относится то, чтобы каждый открывался и отдавался другому, допуская к участию во всем, чем он внутренне обладает или чем он волнуется. Ведь кто вступает в брак, тот уже не остается своим собственным господином, а отдает себя в собственность другому». Но чтобы муж и жена жили вместе и один для другого, все делили между собою, взаимно участвовали в радостях и скорбях семейной жизни, в которых никогда не бывает недостатка, — для этого они, прежде всего, должны также принимать живое взаимное участие в свойственной каждому из них деятельности. Муж должен развивать в себе способность понимания подробностей и частностей, чтобы уметь входить в интересы своей жены, быть искренно внимательным к ее скромным занятиям, разделять ее занятия, непритворно оценивать ее труды и уменье в ее деле. Этим он может весьма много облегчить ее работы и поддерживать в ней такое настроение, при котором все делается без скуки, охотно и потому самому успешно. В свою очередь, жена должна вырабатывать в себе смысл к пониманию общего, чтобы быть в состоянии интересоваться делами своего мужа, входить в его планы, радоваться его успехам и стараться оценивать их, обмениваться с ним мыслями и проч. Во многих случаях для мужа бывает весьма важно слушаться советов умной и доброй жены, как своего друга и помощника (Быт. 2, 18; Еф. 5 22—23; Кол. 3, 19; 1 Петр. 3, 7), «более прямое чувство и здравые взгляды которой могут угадать истинное положение дела с большею несомненностью, чем даже сложная рассудочность». «Часто рукою женщины, — говорит архиеп. харьков. Амвросий, — указывается недосмотр в широком и тщательно обдуманном нами плане, или опасность в предприятии, по нашему мнению, самом верном». «Ни друзей, ни учителей, ни начальников не послушает муж, — по словам св. Златоуста, — так, как свою супругу, когда она увещевает и дает советы. Это увещание доставляет ему и некоторое удовольствие, потому что он очень любит эту советницу».

Такое сочувствие супругов друг к другу, сколько приятно оживляет брак, столько и придает ему тот поэтический колорит, который не исчезает с годами и сохраняется за ним до конца жизни. Только при этом оно должно держаться в определенных границах; иначе участие брачной четы во взаимных интересах может перейти в неприятное и вредное для семьи вмешательство. Так, напр., муж, обязанный заботиться об общем содержании и управлении дома и семьи, своим вмешательством в распоряжения жены по внутреннему состоянию дома, стесняющим свободу ее действий, может лишь нарушить порядок домашних дел и оскорбить жену выражением некоторого своего недоверия к ней. Если жена, в свою очередь, вместо того, чтобы высказать свое мнение по известному вопросу, старается поставить на своем, то в таком случае она лишает его самостоятельности, без которой нельзя быть главою дома. Всякое поползновение со стороны ее к властвованию над мужем осуждается христианством (1 Тим. 2, 12), как не соответствующее призванию женщины и нарушающее права мужа.

Христианские супруги должны во всем помогать друг другу, простирая эту взаимопомощь не на житейские только нужды, но и на духовные потребности, то есть должны оказывать друг на друга доброе нравственное влияние для достижения ими вечного спасения и блаженства. Христианство учит состоящих в браке лиц смотреть друг на друга не как на существа, назначенные для этой земной жизни только, но и как на существа, предназначенные некогда восстать из мертвых, как на «сонаследников благодатной жизни» (1 Петр. 3, 7). Оно налагает на супругов взаимную ответственность за души друг друга, совершенно неизвестную вне-христианскому миру.

Высочайший образец, к которому муж, как глава жены, должен по возможности приближаться в деле утверждения ее в добродетельном направлении указывается ап. Павлом в следующих словах: «Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь, и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною, посредством слова; чтобы представить ее Себе славною Церковию, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна» (Еф. 5, 25—27). Муж должен прилагать все старания, чтобы духовно-нравственная жизнь жены была достойна ее христианского звания, чтобы житейские мелочи не поглощали всего ее внимания, чтобы мирская суета не овладевала ее умом и сердцем, чтобы самая хозяйственная попечительность не заглушала в ней стремлений к развитию и усовершенствованию духовных сил. Муж должен помнить, что у его жены, кроме хозяйства и дома, есть «едино на потребу» — удовлетворение высших потребностей духа, и что эта «благая часть» никогда не отымется от нее (Лук. 10, 38—40).

Сначала каждый из супругов выступает пред другим в праздничном одеянии, так что возбуждает любовь и с внешней стороны. Но скоро брак надевает свою повседневную одежду; прежние иллюзии любви прекращаются, качества, которые супруги приписывали один другому, когда видели себя в розовом свете, исчезают. Тогда блекнет ореол супружеского идеала и обнаруживается нечто несоответствующее требованию любви — многие недостатки, слабости и даже пороки. На каждом супруге лежит обязанность бороться против этих недочетов, особенно тех, которые делают нас недостойными любви того, с кем мы связаны узами любви. В особенности лежит эта обязанность на муже, как главе жены. Он должен сносить, замечать и исправлять ее погрешности с кротостию, снисходительностию, благоразумием и с самою терпеливою нежностию, которые внушаются ему, ближе всего, самою же любовью его к ней (Еф. 5, 23; 1 Петр. 3, 6). Отношение Христа — Главы к Церкви представляет и в этом случае идеал христианских отношений мужа к жене. «Как Он (Христос), когда она (Церковь) отвращалась, ненавидела, презирала Его и была развратна, по великому своему снисхождению, покорил ее под ноги Свои, так, — говорит св. Иоанн Златоуст, — и ты поступай в отношении к своей жене: хотя бы ты видел, что она пренебрегает тобою, что развратна, что презирает тебя, умей привести к своим ногам твоим великим о ней попечением, любовию и дружбою». Но если по несчастию случится, что какие бы старания ни прилагал муж, жена будет упрямо оставаться в своих неисправимых недостатках, то первый должен все-таки терпеть их, и пусть, по совету св. Златоуста, возьмет себе в пример Сократа, который, имея злую жену, болтливую и даже склонную к пьянству, на вопрос, для чего он терпит ее, благодушно говорил, что это для него истинное училище любомудрия, упражняющее его в кротости и в виду всех домашних испытаний научающее его поступать по отношению к другим именно как раз наоборот, чем поступает с ним жена.

С истинною художественностью изображает святитель ту благотворную бдительность, на которую муж имеет право в отношении своей жены. Нехорошо, если супруги слишком заметно «следят за входами и выходами» один другого, подозревают друг друга. Муж, желающий исправить недостатки своей жены, должен беречься сначала, чтобы «не подавать повода к какому-либо подозрению на себя»; а как ему избежать подозрений, если он «весь день проводит с друзьями, а с женою только вечер»? Пусть он и не слишком печалится, если жена укоряет его: «упреки — плод горячей любви, страстного расположения и опасения». Когда он, таким образом, будет сознавать, что сам безупречен, то мало-помалу может делать замечания и, с своей стороны, сдерживать свойственное женщинам стремление к роскоши. В действительности они именно первые стараются поддерживать в сердце мужчины привязанность к деньгам. При той мании, которую они имеют к постоянному сравнению своей участи с участью других, они не перестают стыдить своих мужей: «О, ты, малодушный и робкий, неповоротливый, трус и сонливый! Вот такой-то — и незначительный человек, низкого происхождения, но он презирает опасность, предпринимает странствование и за то приобрел большое имение, теперь жена его ходит в золоте, выезжает в повозке, запряженной белыми мулами, везде принимается, имеет толпы слуг и множество евнухов; а ты прячешься от страха и живешь понапрасну». Но если муж своими добродетелями, своею верностию приобрел любовь своей жены, то он может подавить в ней всякую такую завистливость; он может внушить ей умеренность, если только сам понимает цену ее и если с самого того вечера, как введет ее в спальню, будет уметь прокладывать дорогу своему влиянию. Затем св. отец для примера набрасывает самый разговор, с каким нужно обращаться к своей жене на первых порах брачной жизни, и показывает, с каким тонким уменьем надобно дать ей понять цену того выбора, который сделан по отношению к ней. Ей нужно сказать, что предпочтение пред другими ей оказано вследствие ее нравственных качеств: «многих можно было бы мне взять, и богаче тебя, и знатного рода (замечательна психологическая тонкость, с какой Златоуст избегает намека на недостаток красоты), но я не взял их, а полюбил тебя, твой образ жизни, твою кротость, скромность, целомудрие».

Благодаря этим и подобным воспитательным приемам и способам, муж может упрочить в своей жене ее добрые природные качества, может даже возбудить их, если они недостаточно развиты у нее. Правда, муж — не учитель и не воспитатель своей жены, в обычном значении этих слов. Брак совершенно исключает подобные отношения между ними. Но никто в мире не может иметь такого нравственного воздействия на жену, как ее муж: его взгляд на жизнь, его суждения о различных предметах, его образ действий в тех или других обстоятельствах — все это, можно сказать, проникает в существо жены и образует у нее соответствующие убеждения, в силу того тесного союза между ними, какой представляет из себя брак.

Не менее должна влиять жена на своего мужа для достижения им благ иной, высшей жизни. «Своею мудростью и влиянием, — пишет преосвящ. Феофан, — она может изменить его нрав, если он неисправен; по крайней мере, она не должна оставлять его в небрежении, но сколько есть ума и сил, действовать на него и похищать, как из огня». Поэтому и ап. Павел говорит: «неверующий муж освящается женою верующею. Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа?» (1 Кор. 7, 14, 16). И сколько благ было бы для человечества, если бы жена хотела всегда пользоваться своим нежным, но непреодолимым влиянием на мужа в пользу добродетели и благочестия! С истинным изяществом и тонким умением изображает высокопреосвящ. Амвросий (Ключарев) то нравственное влияние, какое жена имеет на своего мужа и которым она содействует ему в самоусовершенствовании. «Где в общественной деятельности мы взяли на себя бремя выше наших сил, где мы обнаружили гордость, или лишнюю самоуверенность, где наше влияние начинает угнетать других, где мы поступаем малодушно и не по совести, где, ради последовательности наших действий, мы становимся жестокосердными и беспощадными, — всего этого, — говорит он, — никто не укажет нам лучше, чем добрая жена... Она... укажет во время зарождающуюся в нас страсть... Одно легко выраженное ею сомнение, или недоумение, один печальный взгляд нередко служит для нас лучом света, открывающим нашу ошибку, или ложь в нашем поведении; а иногда слезы, проливаемые из опасения за нас и представляющиеся нам неуместными и обидными, при нашей гордой уверенности в наших силах и безошибочности наших действий, — служат предвестием нашего падения и разрушения нашего семейного благосостояния».

Но как жена может воздействовать на своего мужа в указанном направлении? «Жены ваши, — пишет ап. Павел, — в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит (Быт. 3, 16). Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви» (1 Кор. 14, 34—35). В другом месте апостол пишет: «Жены да учатся в безмолвии, со всякою покорностью, а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии» (1 Тим. 2, 11— 12). Хотя эти апостольские наставления относились к поведению их в церкви, где им решительно воспрещалось учительство, а если они хотели чему научиться, то должны были спрашивать о том у мужей своих в доме ; но так как наставления эти основываются на общем, установленном Самим Богом, порядке подчиненного положения жены в отношении к мужу , то в них заключается и общее правило для жены касательно религиозно-нравственного воздействия ее на мужа: ей неуместно быть руководительницей своего мужа в деле христианского благочестия. Добрая жена не может не скорбеть, если видит, что муж ее увлекается соблазнами и религиозным сомнением; но она не должна стремиться во что бы то ни стало внушать ему Христову веру своими убеждениями и вразумлениями. Подобные настойчивые попытки достигнуть обращения мужа, как не свойственные жене, в таких случаях мало имеют пользы. Ее настойчивость в преследовании своей цели может раздражать мужа, а безуспешность дела порождает в ней самой тайное неудовольствие к нему, способное перейти, по меньшей мере, во взаимное охлаждение между ними.

Но христианская жена своею всепобеждающею любовию может мало-помалу получить над мужем ту неощутительную власть, благодаря которой она молча и незаметно для него может произвести спасительный переворот в его душе. Положим, муж ее равнодушен к вере, но вот подле себя он видит любимого человека, живущего по вере; он знает этого человека, знает чистоту и доброту его сердца, уверен в искренности его религиозного чувства и невольно увлекается живым примером истинного благочестия, находящимся пред его глазами. Так любящая жена служит вечному спасению своего мужа. Она не проповедует о Спасителе, а воплощает Его в своей христианской жизни; не учит своего мужа истинам Евангелия, но своими делами, порядком всей своей жизни внедряет в него эти истины. Не объясняя евангельской истины, она заставляет мужа почувствовать ее. Такое правило для доброго нравственного влияния жены на мужа ясно предписывает ап. Петр, поставляя выполнение его в тесную связь с зависимостью жены от мужа: «жены повинуйтесь своим мужьям», — заповедует апостол; но для чего? — «дабы те из них, которые не покоряются слову, житию жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое богобоязненное житие» (1 Петр. 3, 1—2). Вот где величие христианской жены при видимой ее подчиненности! Спокойное свидетельство об учении и силе веры, представляемое чистою жизнию кроткой, смиренной, терпеливой и надеющейся жены, безмолвное исповедание ею Господа в трудах и страданиях, — вот что произведет свое действие даже на грубое сердце и мало чувствительную совесть мужа и проложит путь к слову, когда настанет «время благоприятное» (2 Кор. 6, 2). На вопрос: как жена может учить своего мужа делами, св. Иоанн Златоуст отвечает: «когда он увидит, что ты не злонравна, не расточительна, не любишь украшений, не требуешь излишних денежных доходов, но довольствуешься тем, что есть: в этом случае он непременно послушает и твоих советов». Св. отец затем не раз возвращается к своей любимой теме, что пусть жена не думает, как она часто воображает, будто красотой телесной и нарядами она может привязать к себе своего мужа и заставить его слушаться ее советов. «Если надобно что-нибудь делать для угождения мужу, то нужно душу украшать, а не тело наряжать. Не столько золото, которым ты украшаешься, сделает тебя любезною и приятною для него, сколько — целомудрие и ласковость к нему. Это по преимуществу пленяет мужей». Итак, в заботах о добронравии супруга жена должна, по словам преосвящ. Феофана, «саму себя украшать преимущественно добродетелями, другие же украшения иметь как нечто стороннее, средственное, от чего легко отказаться, особенно, когда сего потребует необходимость поправить дела». При этом гармоническом сожитии нужно только строго следить каждому из супругов за исполнением своих обязанностей, и тогда между ними установится и будет господствовать то полнейшее взаимное согласие, в котором состоит счастие супружеской жизни (Сир. 25, 2) и которое, между тем, так редко в домашнем быту. Нечего уже и говорить о тех семействах, где муж бьет свою жену. Когда жена имеет такое несчастие, что ее жестокий муж подвергает ее побоям, то она должна с терпением нести этот крест; но какой позор для мужа — «налагать руку на свободную», когда, по словам св. Златоуста, «весьма бесчестно для него бить даже рабыню». «Это, — замечает св. отец, — внушают и внешние (языческие) законодатели, которые не принуждают жену жить вместе с бьющим ее мужем, как с недостойным ее сожительства». «Такой муж, если только можно назвать его мужем, а не зверем, — по мнению Златоуста, — равен отцеубийце и матереубийце», и даже еще худшему преступнику, потому что Сам Бог повелел оставлять для жены своего отца и свою мать и прилепиться к ней. Немало неприятностей, омрачающих брачную жизнь, причиняется личным темпераментом супругов. В этом отношении для них более желательно разнообразие, чем тождество темпераментов, когда, напр., оба они имеют естественную склонность к меланхолии или, еще хуже, к запальчивости. Против горячности и запальчивости одного супруга лучшим средством является кротость, молчаливость и доброта другого. Для сохранения гармонии и счастия супружеской жизни, нужно также избегать всяких поводов к взаимному недовольству — вплоть до мелочных столкновений, взаимных упреков или мимолетных ссор, легко производящих взаимное охлаждение и внутреннее отчуждение. Так, опыт показывает, что женщина, которая может обнаружить величайшее самообладание в серьезных домашних несчастиях, теряет всякое терпение при обычном течении дел: а это может нарушить и действительно нарушает семейный мир. Для того же, чтобы избегнуть всего этого, мужья не должны пренебрегать мелочными обстоятельствами домашней жизни, имеющими во многих случаях свое собственное немаловажное значение; а жены, с своей стороны, должны рассматривать ничтожные и незначительные вещи именно как такие, т е. как нечто такое, из-за чего бы не стоило подымать шум. «Известный элемент добродушного юмора, — пишет Мартенсен, — действительная возвышенность над такими мелкими смятениями, свободный, свежий ум, который делает человека расположенным и способным быстро прогонять набегающую тучку, могут действовать в таких случаях весьма благодетельно». Не нужно доводить дело до разлада даже из побуждений, по-видимому, нравственных, как напр., когда жена хотела бы достигнуть большей чистоты через воздержание от плотского сожития без согласия мужа. Женам, увлекающимся честолюбием такого незаконного целомудрия, которое часто служит причиной раздоров и даже полного разрыва между супругами, всегда надобно помнить наставления ап. Павла: «жене муж должную любовь да воздаст: такожде и жена мужу; не лишайте себе друг друга, точию по согласию до времене» (1 Кор. 7, 3, 5). Опыт доказывает, что сторона, не желающая воздерживаться, если и не станет прелюбодействовать, то будет скорбеть, беспокоиться, разжигаться и ссориться. Нужно приносить все жертвы и даже воздержание, чтобы только обеспечить это столь желанное благо — взаимную любовь между супругами. «Какая польза от поста и воздержания, когда нарушается любовь» — вопрошает св. Златоуст.

С точки зрения такого рода личных отношений между супругами разрешается и вопрос об имущественных их отношениях. Для счастья брачной жизни, конечно, требуются и известные внешние блага, но богатство и избыток во всем не могут считаться между ними. Для этого счастья можно считать самым благоприятным условием то, когда мужу и жене приходится начинать свою супружескую жизнь не в богатстве и не в бедности, а с более или менее ограниченными и скромными средствами, и, таким образом, создать свой дом собственным трудом и бережливостью. Те, кто при самом вступлении в брак получили от родителей столько имущества, что ничего не остается желать большего, лишаются приятнейшего удовлетворения созидать себе собственными усилиями дом. Богатство же, принесенное в брак собственно женою, немало причиняет неприятностей еще в другом, более существенном, отношении. «Вошедши с деньгами, — говорит св. Иоанн Златоуст, — она принесет не столько удовольствия, скорби своими упреками, своими излишними требованиями, своею бранью, расточительностию, грубостию. Она, может быть, будет говорить: ты еще ничего не истратил на меня; я одеваюсь на свои деньги, которыми наградили меня родители». Такое различие имущественных интересов мужа и жены свидетельствует о недостатке между ними любви и взаимного доверия. А между тем, самое понятие о существе брака, в силу которого супруги, связанные узами любви, представляют одну душу и одно тело, требует, чтобы никто из них не считал ничего принадлежащим исключительно себе: имущество, принадлежащее одному супругу, должно принадлежать и другому. «Если, — говорит св. Златоуст, — ни муж, ни жена (по апостолу) не властны над своим телом, то тем более над имуществом...; если вам (женам и мужьям) не следует считать тело своим, то тем более имущества». «После брака вы уже не две плоти, но сделались в плоть едину, а имений два, а не одно? О, сребролюбие! — восклицает златоустый учитель — оба вы сделались одним человеком, одним живым существом, а ты все говоришь: это мое?» Если жена не проникается сознанием общности материальных интересов, то долг мужа убедить ее в несоответствии ее взглядов существу христианского брака. «Исторгни из души ее понятия: мое, твое. Если она скажет: мое, то скажи ей, что ты называешь своим? Я не знаю, я не имею ничего своего. Как ты говоришь: мое, когда все твое?».

Таковы взаимные супружеские отношения. Самою твердою опорою взаимообщения супругов является взаимное общение их в христианской религиозной жизни. Оно именно и освящает радости брака, и помогает сносить его скорби, нужды и те или другие тяжкие неожиданные испытания, без которых никогда не обходится семейная жизнь. Но этот религиозный характер брака не может быть полным с самого начала. Среди постепенного возрастания христианской веры, делающей супругов способными нести свой жизненный крест, брак мало-помалу будет приближаться к тому идеалу супружеских отношений, который указан ап. Павлом в святейшей тайне духовного общения Христа с Церковью (1 Кор. 11, 3; Ефес. 5, 23). По мере же приближения своего к этому идеалу, он будет входить все в более тесную связь с Церковию и ее благодатными средствами, и в семейной жизни будет слышаться отголосок церковной жизни. Одушевленные желанием помочь друг другу в достижении спасения и в борьбе со грехом, христианские супруги будут молиться не только друг за друга, но и друг с другом, и таким образом, составят в малом круге своем домашнюю церковь. «Молитвы у вас, — увещевает мужа и жену св. Златоуст, — пусть будут общие; каждый пусть ходит в церковь, и муж пусть спрашивает на дому у жены отчет в том, что там говорилось и читалось, а она — у мужа».

(23 декабря 2009 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов