24 октября 2019 г.

Новые статьи:

Общество
Дмитрий Волков
Смертный выбор
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Общество
Вадим Колесниченко
Концепция тотальной украинизации. Анализ
Общество
Александр Каревин
Житие «святого» Иуды
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Общество
Владимир ГОРЯЧЕВ
Политическое и правовое учение преподобного Иосифа Волоцкого
Общество
Сергей ГРИНЯЕВ, Александр ФОМИН
Иерархия кризисов
 
 
 

Статьи: Государство

Николай Марков 2-й
Предреволюционные речи 1916 года

Марков Николай Евгеньевич (1866–1945) — русский правый общественный деятель, публицист. Член III–IV Государственных Дум. Лидер Союза русского народа. После революции и Гражданской войны в эмиграции

От редакции. В канун печального 80-летнего юбилея революции 1917 года мы печатаем ноябрьские речи 1916 года лидера правых в IV Государственной Думе Н.Е. Маркова как напоминание о первых предреволюционных идеологических залпах Февраля Семнадцатого. Эти речи — ответ правых на клеветнические речи Милюкова, Шульгина и Пуришкевича, обвинявших Императорское Правительство в измене во время Великой Войны 1914–1918 годов. Тогда же эти деятели Прогрессивного блока делали намеки и на предательство, укрывающееся якобы и в самой Царской Семье.

Две речи Николая Евгеньевича Маркова, которые мы печатаем, ярко обрисовывают нравственное состояние «прогрессивных деятелей», создававших атмосферу предательства и обмана о которых писал Государь Император в своем дневнике.

Речь 3 ноября 1916 года

Господа члены Государственной Думы. Сегодня мы слышали короткую, но многозначительную речь, которой вы, господа, сидящие в центре и слева, так старательно рукоплескали, — я разумею речь члена прогрессивных националистов Шульгина. У него, у г. Шульгина, осталось только одно средство — бороться с властью, пока она не уйдет, пока мощные удары г. Шульгина и его друзей не свалят русской государственной власти в пропасть. (Гр. Капнист-2: И не победят немцев.) Как же он собирается бороться с государственной властью? Он будет говорить правду. Я не знаю, что он говорил до сих пор, но если он будет говорить правду, то раньше он, значит, говорил неправду. Какую же правду собираются говорить г. Шульгин и его друзья? Правда такая: мы в Думе, мы владеем словом, могучим словом, и словом будем бить по ненавистному правительству, и это патриотизм, это священный долг гражданина. А когда рабочие, фабричные рабочие, поверив вашему слову, забастуют, то это государственная измена. Вот шульгинская правда, и я боюсь, что эту правду рабочие назовут провокацией, и пожалуй, это будет действительно правда. (Голос слева: С больной головы на здоровую.) Если народ и рабочие поверят вашим словам и претворят в дело то, что вы осмеливаетесь ограничивать на словах, то они, господа, только ваши послушные ученики, выполнители ваших слов, и если эти слова вы говорите, то знайте, к чему они идут, знайте, что народ и рабочие — они люди дела, они люди мозолистых рук, они не болтуны и словам вашим, к сожалению, верят, и если вы говорите эти слова: будем бороться с государственною властью во время ужасной войны, понимайте, что это значит, понимайте, что это значит то, чтобы рабочие бастовали, чтобы рабочие поднимали знамя восстания, и не закрывайтесь, что вы только словами хотите ограничиться; нет, знайте, что ваши слова ведут к восстанию, ведут к бунту, к народному возмущению, к ослаблению государства в ту минуту, когда оно дрожит от ударов ненавистного, злобного, презренного врага. (Рукоплескания справа.) Вы тут шумите и говорите: мы только говорим, и от наших слов ненавистные министры разбегутся. Нет, господа, от ваших слов не разбегутся вам ненавистные министры, это можно сделать только, как говорил депутат Караулов, четвертым путем, который он не осмелился здесь определить, что это за путь. (Караулов: Не место здесь об этом говорить.) Вот этот четвертый путь, на который звал этот господин с орденом Царским на груди, вот этот путь действительно способен разо¬гнать государственную власть, но он способен и погубить Россию — это вы должны помнить, господа поклонники правды, словесной правды. (Шум и смех слева; Алексеев: Далеко не смешно; Россия плачет.) Господам Шульгиным кажется, что когда в войсках станет известным все то, что здесь говорилось, когда в войска проникнет радостная весть, что правительство именно таково, как его рисуют г. Шульгин и друзья слева, они бодро помчатся в атаку. Нет, господа Шульгины, если войска потеряют веру в государственную власть, они в атаку не пойдут, а в атаку пойдут немцы, и эту атаку вы подготовляете тем, что вносите в умы народа полное недоверие, полное даже презрение к своему высшему органу управления, государственной власти. Раз этой веры не будет, не будет и войны. Вы пораженцы, ибо вы повели народ и армию к потере веры. Верить перестанут, что сзади управляет благожелательная власть, а не враг, а если враг, то ради врага воевать никто не будет. (Шингарев: Воюют за Россию, а не за правительство.) <•••>

Господа, правительство, вы говорите: правительство никуда не годится, оно должно уйти под вашими ударами и на его место должны вступить вы, вы — будущие спасители России. Какое же правительство вы хотите выгонять? Ведь не кто другой, как вы, господа слева, как прогрессисты, либеральные газеты, всегда говорили, что в России политика делается Министерством внутренних дел, что фокус русской государственной жизни в Министерстве внутренних дел. И вот, очевидно, прежде всего этот фокус, это сосредоточие русской государственной политики вам ненавистно. Позвольте раскрыть скобки: кто стоит во главе Министерства внутренних дел (Голоса слева: Азеф.), во главе внутренней политики Российского государства? (Голоса слева: Ренегат, Азеф.) Александр Дмитриевич Протопопов, товарищ председателя Государственной Думы, избранный прогрессивным блоком, председатель парламентской делегации, посланный этим летом пред всей Европой являть добродетель русских государственных установлений. Это ваш первый лучший избранник, вы его избирали на самые показные, на самые высокие места, вы дали ему величайший моральный авторитет, и вот он теперь, недавно еще, несколько дней тому назад, можно сказать, стал во главе Министерства внутренних дел, и вы уже кричите все то, что вы кричите. Затем, у него есть товарищ, этот милейший заложник ваш, которого вы оторвали от вашего сердца, милый кн. Волконский, тоже товарищ председателя Государственной Думы, человек, которому много лет вы рукоплескали; он помогает Протопопову вести правительственную политику, он стоит во главе того же Министерства внутренних дел. Господа, вы смеетесь, но задумайтесь, какой вывод должен сделать народ. Послали вам навстречу лучших людей из вашей среды, указанных вами, ибо вы указали этих лучших людей, морально указали, поставили во главе на ответственнейшие места, и вы кричите: это невозможно, Россию предают, Россию продали изменники, взяточники Царя. Господа, но как же с вашим-то избранием, с вашим выбором, кого вы выбираете? Если вы правы, кого же вы рекомендуете правительству? Когда ваша рекомендация попадает в ряды, вы же ее первые шельмуете, вы первые ее обвиняете, и обвиняете и шельмуете, даже не дождавшись определенных фактов. <...>

Защита министров и даже правительства, обязательная защита, она, господа, нам не по сердцу (Голос слева: Ну, что вы.), и если вы способны быть справедливыми, то вспомните, как часто ваш покорнейший слуга обличал и нападал на многих и многих из министров, и не тогда, когда они были безвластны, а когда они были на вершине своей власти. Но, конечно, делать профессию из нападок на правительство, и делать эту профессию во время войны, мы не станем. Профессиональные нападки на правительство нам так же не по нутру, как и профессиональная защита. (Голос слева: Против министерства блока вы нападать не будете?) Я перейду к речи члена Думы Милюкова. (Возгласы слева: О-о-о.) К нашему сожалению, третьего дня речью его, речью Милюкова, закончилось, оборвалось заседание Государственной Думы, и это помешало нам реагировать так, как мы этого хотели и как мы, несомненно, сделали бы тогда же. Мы были фактически лишены возможности выразить наш горячий, единодушный протест против всего того, что говорил этот депутат. Мы тогда же предупредили председательствующего товарища председателя Варун-Секрета, что мы подаем протест, и протест этот подан нами сегодня, но подан сегодня потому, что у нас не было фактической возможности подать его третьего дня.

Речь Милюкова была построена, как обычно свойственно этому депутату, с обдуманностью: он ее почти всю прочел. Это не была неистовая речь Керенского, который говорит сплошь и рядом в одну секунду 44 слова, — это была речь обдуманная, взвешенная, и потому это была речь, которой предъявляются требования совсем не те, как речам господина Керенского. Господин Милюков боролся не только с правительством, но удары его шли гораздо выше. Это я заявляю открыто, и против этого мы выразили свое общее негодование и свой общий протест. Нельзя так оперировать ради каких бы ни было, даже почтенных, целей и наносить удары, которые нанес Милюков, это, извините меня, господа, преступно, тем более в настоящее время. Мы, господа, не придворные: на нашем протесте подписей придворных в белых штанах и страусовых перьях очень мало, едва ли не одна, но мы верные подданные, верные своей присяге, и мы будем защищать наши высокие идеалы, не лиц, не правителей, а идеалы наши всей доступной нам силой. Милюков говорил чрезвычайно увлекательно и, к сожалению, некоторых малокультурных слушателей заставил отнестись с симпатией к его выводам; они не успели просто вникнуть в это блестящее по форме и чрезвычайно дурное по существу изложение. Вся постройка, вся линия поведения члена Думы Милюкова базировалась на вырезках из иностранных газет — германских, английских и, кажется, итальянских; способ нападения и обвинения, который Милюков поставил против тех или других чинов правительства, таков: в Москве одна московская газета — название неизвестно — напечатала, что в Ставку послана от крайних правых — имена не указаны — записка о необходимости сепаратного мира. Эта статья неизвестной московской газеты перепечатана английской газетой. И вот для Милюкова достаточно, значит — крайние правые изменники своему отечеству. Это, конечно, для примитивно мыслящих прием простительный, но для профессора, для историка, для государственного деятеля это, господа, не совсем правильный прием. И так все — не одни крайние правые были обвинены, таким же способом было сказано, что вот в немецкой газете вот что печатают о таком-то государственном деятеле, а потом спрашивается: что это — глупость или измена? И этот хор из «Аиды» отвечает: измена! (Смех.) Это очень красочно, это для театра эффект чрезвычайно сильный, но позвольте вас спросить, господа, представьте себе всю эту картину наоборот, представьте себе, что в Англии один из депутатов возьмет и огласит какую-нибудь вырезку из «Русского знамени» о депутате Милюкове и скажет: в России о Милюкове вот что говорят; а потом спросит английский парламент: что это — глупость или измена? Но в Англии, конечно, хор из «Аиды» ничего не ответит, а если бы ответил, то ответил бы: глупость, ибо это только чистая глупость — считать это доказательством. (Справа рукоплескания, смех и голоса: Браво.) Да, господа, так доказать измену очень легко, о любом из вас стоит в одной из газет противного вам лагеря вырезать ножницами тот или другой отзыв, стоит этот нелепый отзыв перепечатать в иностранной печати и потом сказать: в таком-то государстве о таком-то лице вот что думают — следственно, он изменник. Способ легкий, но неосторожный и легко опровержимый, и если депутат Милюков имеет доказательства, в чем я очень сомневаюсь, относительно измены того или другого министра, то путь, который он принял для обличения, неправильный. (Голос слева: Единственный.) Тогда надо вносить запрос, снабдить его документами и свидетельскими показаниями и сообщить Думе факты, освещенные документами, или с показаниями людей, достойных доверия. (Шум слева.)

Председатель. Прошу с мест не говорить. (Шум слева; Александров: А что такое Сухомлинов?). Член Государственной Думы Александров, я призываю вас к порядку. (Александров: а что такое Сухомлинов?) Член Государственной Думы Александров, я вторично призываю вас к порядку. Прошу не шуметь и не мешать Председателю, когда он не может вас перекричать.

Марков 2-й. Многие из членов Государственной Думы, только что говоривших с мест, были обвинены депутатом Шульгиным, что они молчали, когда говорил Милюков. Их обижают напрасно— они кричали, они ломали пюпитры, никакого молчания не было, был страшный шум, их обижали тогда, и они, вероятно, от этого волнуются и теперь. Так вот, господа, вернемся к Милюкову. Я иду тем путем, который он открыл, то есть к выдержкам из иностранных газет, но я вперед говорю, я не намерен вовсе эти выдержки считать доказательством, что Милюков именно таков, как пишут в иностранных газетах. Для меня это не доказательство; газета французская «Journal» 7 сентября помещает обширную статью с изложением беседы редактора газеты с лидером русской конституционно-демократической партии Милюковым. Вот что пишет газета: «Великий лидер к.-д. Павел Николаевич Милюков в настоящую минуту несомненно является наиболее влиятельным, наиболее уважаемым из всех государственных деятелей России». (Голоса слева: Правильно.) Это не я, это французы. (Смех слева.) «Ни для кого не является секретом, что он, несмотря на то, что именно он стоит во главе парламентской оппозиции России, всегда находился в самых близких сношениях с бывшим министром иностранных дел России Сазоновым, который нередко поступал по его указке. Русское общественное мнение вполне правильно видит в господине Милюкове личность, которой, быть может, в самом ближайшем будущем придется сыграть выдающуюся роль в своем отечестве». Как вы видите, Павел Николаевич уже начал играть выдающуюся роль. Тут дальше говорится о Болгарии. И вот приводятся слова о Болгарии, сказанные господином Милюковым: «Что касается Болгарии, то было бы желательно, чтобы французская печать относилась к вопросу об измене — измена в кавычках — болгарской нации с большей долей вдумчивости». Вот на эту вдумчивость, к которой призывал французскую печать профессор Болгарского университета, другая французская газета «Journal des debats» 9 сентября пишет следующее: она выражает свое негодование по поводу вышеизложенных взглядов столь видного государственного деятеля России. Победа болгар у Туртукая да послужит нам хорошим дипломатическим уроком. Болгары действуют и дерутся в то самое время, как в стане их противников находятся такие люди, которые были бы не прочь вступить с ними в переговоры. Болгаромания — вот сквернейшая из всех заразительных болезней нашего времени. И дальше заканчивается такой тирадой редакции газеты «Journal des debats»: «Все это хуже, чем простое ослепление». (Голос справа: Глупость или измена.) Вот тут, между строками оценки деятельности профессора Милюкова, и кроется вопрос: если это хуже, чем простое ослепление, то что это — глупость или измена? Это так говорит француз, а я молчу, я только привожу мнение французской газеты, для того чтобы показать, как опасно оперировать так, как делал Милюков в отношении министра. Ведь он то же самое делал: читал вырезки из немецких и английских газет, не подтверждал никакими фактами и спрашивал: что это — глупость или измена? А у вас уже был готовый трафаретный ответ: измена. Ведь вот что проделывалось третьего дня, и Россия думает, что министры обличены, все доказано; между тем решительно ничего не доказано, решительно никто не обличен, а только прочтены вырезки из некоторых иностранных газет. Господа, что вас привело в такое негодование против правительства? Прежде всего, и больше всего, и, может быть, справедливее всего— неправильная, неумелая организация продовольственного вопроса. И в этой части ваших обвинений я и мои друзья справа вполне соглашаемся с вами: да, продовольственная часть, снабжение беднейшего населения в России предметами необходимости поставлено из рук вон плохо, это верно, это правильно, и в этой части вашего недовольства вы совершенно правы и мы вместе с вами. Но если мы правильно ставим диагноз болезни, то курс лечения, по-видимому, различный: вы думаете вылечить недостатки продовольственной организации тем, что внесете смуту в страну, откроете борьбу с государственною властью, мы же думаем, что надо изменить эту неправильную, неверную систему и установить систему правильную и целесообразную, не касаясь вовсе основных законов и тех приемов, к которым вы нас зовете. Желая доброжелательно народу помочь, желая улучшить дело продовольствия, мы прежде всего заинтересовываемся: но кто же эту неудачную, плохую систему установил? Эту систему продовольствия установил бывший министр земледелия Кривошеин при соучастии не только словесном, но и активном множества из вас, при соучастии Государственной Думы, и который в то время был еще министром, — Кривошеин, который заседал в этом самом зале, выработал в течение многих дней и недель этот проект об особых совещаниях. Вся эта система не только заслужила одобрение Государственной Думы, но она выработана Государственной Думой и введена в жизнь министром, увольнение которого вы ставите в вину правительству, министром, которого вы считаете своим, и правильно считаете, ибо это был восприемник прогрессивного блока. Так вот, не граф Бобринский, который только несколько дней министр, тем менее не министр иностранных дел Штюрмер повинен в этой неурядице, а повинен в них, кроме Государственной Думы и тех отдельных деятелей, которые активно работают по продовольствию, бывший министр Кривошеин и его преемник Наумов, которому вы здесь единогласно рукоплескали еще очень и очень недавно. Таким образом, ваша попытка свалить эту общую вину, эту общую неумелость на одно правительство,— она и несправедлива и неумна. Потому что, ведь это всем известно, — значит, вы не можете снять с себя эту ответственность. И Караулов прав, когда говорил: телячий закон вы выработали, мясопустный закон вы выработали, а теперь вы сами требуете отмены этого закона, ибо это оказалось ерундой. Но эту ерунду измысливали вы, так имейте же смелость сказать: мы сделали ерунду, будем делать умнее. Господа, логики нет в вашем заявлении, нет простой логики, не говоря уже, что нет правды. Ведь правительство теперь почти отстранено от дела продовольствия. Вам известно, что уполномоченные по губерниям, уполномоченные особого совещания, коллегиального органа, в котором руководят члены Думы, они даже председательствуют в губернских совещаниях. Там губернаторы только члены совещания, а председательствует господин Салазкин в Нижнем Новгороде, господин Салазкин, которого теперь требуют удалить все общественные организации от его уполномочий. Ведь это же ваш человек, член кадетской партии, член Думы, а ведь он — бедствие, бич Нижегородской губернии, послушайте, что там говорят, не мы, а вы сами говорите. Ведь вы всюду насажали уполномоченными ваших прогрессивно мыслящих деятелей, они ведут работу активно: господин Неклюдов в Харькове заведует всем продовольствием и множество других. Чего же вы об этом молчите? Если вы ищете правду, так сознайтесь и скажите: мы не сумели организовать продовольственное дело и вместо помощи правительству запутали то плохое, что правительство раньше делало, и теперь приходим к сознанию: ни правительство, ни мы ничего не сумели сделать, давайте вместе думать, как выйти нам из этого тупика; вот что должны делать добросовестные люди, а никоим образом не сваливать со своей больной головы на столь же больную голову правительства. (Смех.) Правда, некоторые администраторы пытались бороться с дороговизной, пытались достать продукты для бедняков, но вы сами знаете нашумевшую историю харьковского вице-губернатора Кошуры-Масальского. Кошура-Масальский, по авторитетному отзыву всех харьковских бедняков, во главе со всеми рабочими харьковских заводов, которые поднесли ему благодарственный адрес, боролся с дороговизной, быть может, средствами не вполне вам приятными, но он боролся. Все бедное население Харькова видело в нем своего заступника, видело в нем человека, который борется с богатеями, спекулянтами, мародерами в пользу бедного населения, и это рабочие харьковские признали. Что же вы сделали? Вы этого человека немедленно выгнали со службы. Вы послали ваших видных представителей из Государственной Думы к министрам и настояли на увольнении, ибо он боролся с дороговизной не теми средствами, которыми вы хотите бороться, а ваши средства никуда не годятся. И, конечно, пример Кошура-Масальского имеет колоссальное значение. Все остальные губернаторы, которые хотели бы бороться с дороговизной, теперь этого не делают, ибо знают, что прогрессивная Государственная Дума немедленно человека лишит куска хлеба и выгонит со службы, если он действительно будет бороться с дороговизной. Вы, господа, с дороговизной, по-видимому, бороться не хотите, это мое глубокое убеждение. Вы только словесную правду говорите, а дело вам неприятно. Когда вашу словесную правду пробуют осуществить на деле, вы этого человека топите и обзываете его никуда не годным администратором. Нет, господа, исцелитесь сами, откажитесь от корыстолюбия, откажитесь от тех нехороших черт, которыми многие из вас, господа, я не говорю о личностях, а об общественных группах, страдают. Слишком много спекулянтов и мародеров в прогрессивных кругах — в этом и несчастье. Бороться вам хочется, а когда бороться приходится — приходится бить по своим собственным дельцам, и тут у вас духа не хватает. Мы считаем, правые, что тут выход один: это экономическая диктатура, чисто правительственная, строгая, суровая, ответственная, но властная и которая может тут же карать, тут же наказывать и тут же конфисковать. Пока такой власти не будет, не будет у нас и борьбы с дороговизной, не будет порядка, будут хвосты, спекулянты, мародеры, которые, выбравши многих из вас, будут продолжать выбирать многих. (Голос слева: Манасевич-Мануйлов.) Господа, теперь немного стихло, но неделю-две тому назад я с наслаждением читал так называемые прогрессивные, левые, то есть еврейские газеты. Я читал не потому, что согласен с содержанием, наоборот, я возмущался, но просто радовался, видя, как люди впадают в полное противоречие со своими основными убеждениями. Мы все читали левые газеты, и они чем левее, тем больше требовали обуздания крестьян, требовали, чтобы крестьян заставили насильно продавать хлеб, обвиняли крестьян в мародерстве. Это писалось, было напечатано в левых газетах, органах тех партий, которые некогда, не так давно, а некоторые и теперь требуют отчуждения земли в пользу крестьян, а если бы вы только прочли эти газеты, а вы многие их читали, — я только напоминаю: они в сущности защищали помещиков, доказывали, что только помещики ставят хлеб, а крестьяне злостно, умышленно этого не делают. Я глубоко не согласен с этим, но радостно, что они обличают свое настоящее нутро, выворачиваются наизнанку, показывают, какие они действительно народолюбцы, какие они действительно демо¬краты. Все это вздор, господа, не верьте этим демократам, все это вздор, почитайте газеты за сентябрь месяц, и вы увидите, что я прав. Они, крестьяне, конечно, не везли хлеба только потому, что они этого хлеба еще не убрали, не перемолотили и не было рабочей силы его вывезти. (Голос справа: Верно.) Другой причины ни у крестьян, ни у помещиков не было, а это было независимо от их воли, стихийное и весьма тяжелое обстоятельство. Кому хочется теперь кормить мышей своим хлебом? Кому хочется подвергаться опасности пожара в скирдах и кому из помещиков хочется не иметь денег, когда он только и живет продажей хлеба? Не продавши хлеба, он не может даже за ребенка заплатить в гимназию, и будет он вам задерживать хлеб? Он не в состоянии этого сделать, у него нет физической возможности. И эти господа даже не на помещика, а на бедного крестьянина обрушились: а, это мародеры, они не хотят твердой цены, не верят и хотят еще более дорогой цены. Да крестьяне о ваших твердых ценах даже и не слыхали, они продадут все, что могут продать, господа левые демократы, — не обижайте крестьян. Но что характерно: как только город, который всегда жил за счет деревни, всегда объедал деревню, всегда обижал деревню, как только чуточку ему стало плохо, то городские крикуны сейчас же получили защиту от всего прогрессивного лагеря, и он не затруднился напасть на эту самую бедную, вечно обижаемую, русскую крестьянскую деревню. (Милюков: Докажите хоть одной цитатой.) Виновато правительство не только в том, что оно запутало продовольствие, оно виновато и в том, что оно обижает общественные учреждения, полицейский надзор установили, недоверие, а отчасти и противодействие обществу в его патриотическом порыве. Господа, покойный Михаил Иванович Драгомиров говорил, что есть люди, которые очами порхают за облаками, а грешной рукой шарят по земле. Вот, когда говорят об этом высоком патриотизме общественных деятелей — я прошу немножко внимания, немножко хладно¬кровия. В одной, к сожалению, секретной записке, но она известна многим из здесь присутствующих, всем тем, кто состоит в особом совещании по государственной обороне, в записке, напечатанной и изданной главным артиллерийским управлением, приведена скромная справка, что вот во время войны готовили снаряды и казенные заводы, и частные заводы, но казенные бюрократы, конечно, по приказанию, а частные — под влиянием патриотизма. И вот во что обошлись непатриотические снаряды бюрократические и патриотические — частные. 42-х линейная шрапнель в среднем обошлась на казенных заводах в 15 рублей, а на частных — 35 рублей; шестидюймовые бомбы на казенном заводе— 48 рублей, а на частном— 75 рублей; бездымный порох на казенном — 72 рубля, на частном, движимом патриотизмом, — 100 рублей. И вот составитель этой записки делает вывод, что если бы в России было поменьше патриотизма да побольше казенных заводов, то Россия сберегла бы уже за эту войну миллиард рублей с лишком. Миллиард— дорогой патриотизм, господа, дорогой в буквальном и переносном смысле; и так как вы патриотизм свой будете проявлять и дальше, то еще в один миллиард нам обойдется вот эта переплата в будущем году. Я, конечно, приветствую и посильно помогал развитию частной промышленности; избави меня Бог говорить против этого: конечно, не будь у нас частных заводов, не возникни эти учреждения, мы не могли бы дать снарядов столько, сколько надо; но, признавая это, признавая эту пользу, я не могу скрыть от себя, что в то время, как сделали полезное государству дело общественные деятели и общественные организации, они в то же время обобрали на миллиард и обберут еще на второй миллиард, — это все-таки факт. Не даром работают общественные деятели, а наживаясь, и наживаясь чрезмерно. В чем же правительство провинилось? Как вам всем известно, около 500 000 000 рублей уже выдано, казенных рублей, народных рублей выдано общественным организациям. И они сделали свое дело. Но правительство говорит: позвольте, господа, в ваши комитеты ввести по одному скромному индивидууму, по члену государственного контроля. И что же раздается от прогрессивных деятелей, что мы слышим от защитников демократических убеждений? «Это полицейский надзор, вы нас оскорбляете недоверием!» (Слева шум и голоса: Это неправильно, это не контроль.) Господа, какое же недоверие — государственный контроль там, где 500 000 000 государственных денег. (Слева шум и голоса: Это полиция.) Дойдет дело и до полиции, я, господа, всех награжу. Нет, господа, вспомните, вспомните: два года тому назад, в прошлом году, когда рассматривалась смета Святейшего Синода и вам стало известно, что в Святейшем Синоде скопляются суммы, собираемые с верующих людей, вносящих трешницы и пятачки на свечи, и собрался капитал свечных денег, и вы, господа, что говорили? Да, конечно, это не казенные деньги, эти деньги верующих, но тем не менее господ архиереев православной церкви надо отдать под государственный контроль, — как бы они ненароком эти деньги верующих не истратили не так, как вам, ревнителям православия, желательно. Господа, гроши, собираемые пятачками с верующих, несущих свои желтенькие свечки, вы государственному контролю подчиняете, а миллиарды казенных денег, которые широкой рекой текут через ваши общественные учреждения, вы государственному контролю не хотите подчинить. (Голоса слева: Неправда.) Вы ссылаетесь на то, что в комитетах ваших есть представители, отдельные местные представители, но вообще законному контролю, государственному контролю, как подчинены все учреждения России, вы не хотите подчинить; вы создали отдельный контроль, контроль специальный, в котором этот человек тонет среди массы других, но вы не хотите подчинить государственному контролю, законно действующему для всех государственных учреждений, это для всех ясно. (Воронков: Вам говорят, что вы лжете.)

Председатель. Член Государственной Думы Воронков, прошу вас с места не говорить.

Марков 2-й. Мне ужасно нравится определенность выражения почтенного Моисея Сергеевича, но я на время не буду отвечать в этом тоне. (Аджемов: Это не я вам сказал.) Господа, многим из вас известно по особому совещанию по обороне, что масса случаев обнаружена, когда част¬ные предприятия брали от правительства, от военного ведомства разрешительные свидетельства на вагоны. Трудно достать теперь вагоны для провоза нужных металлов, угля. Брали свидетельства на получение этого нужнейшего продукта — металла и угля, якобы для работ на государственную оборону, а потом выяснялось, что, взявши эти льготные металлы, уголь, вагоны, все это было использовано на частную промышленность, все это продавалось на рынках; и таких случаев бесчисленное множество. Вы, господа, знаете странную вещь: был у нас, и слава Богу, и есть Путиловский завод, пока он был в частных общественных руках (Голоса слева: Вот уже общественных.), в прогрессивных руках, там работать нельзя было, каждый месяц были забастовки, но стоило Путиловскому заводу перейти в руки казны, стоило назначить правление из бюрократов, и, слава Богу, Путиловский завод и до сих пор не бастует, а между тем заводы Эриксона и других таких же подобных частных предприятий бастуют. (Караулов: При чем тут общественность, это немцы; голоса справа: Просите разрешения продолжить.) Я, господа, буду просить разрешения…

Председатель. Я не могу поставить на голосование такого предложения, так как в Наказе определенно указано — час времени. (Алексеев: Неоднократно ставилось; Замысловский: Сколько раз разрешалось.) Член Государственной Думы Замысловский, прошу вас не шуметь и не говорить с места.

Марков 2-й. Многократно делалось исключение, многократно постановляла Дума дать возможность оратору кончить речь, если она хочет; я, конечно, не смею настаивать, но я просил бы дать мне возможность окончить. (Голоса справа и слева: Просим.)

Председатель. Угодно Государственной Думе продлить речь члена Государственной Думы Маркова 2-го? (Голоса: Просим). Ставлю на голосование. (Баллотировка). Принято. На сколько?

Марков 2-й. Мне будет достаточно двадцати минут. Господа, я всячески приветствую, что русское общество пошло навстречу государственной необходимости, и если я указываю на темные стороны, на отрицательные стороны деятельности многих общественных учреждений, многих частных предприятий, то не для того, чтобы их опорочить огульно, а для того, чтобы установить справедливую перспективу. Вы в отношении правительства вываливаете только черные стороны, только недостатки, — поневоле и мы для равновесия указываем эти недостатки и слабые места в общественной деятельности. Как вы несколько односторонни, так поневоле и я несколько односторонен, но прошу верить, что я не требую закрытия общественных предприятий, я только требую государственного контроля, я только требую проверки всех случаев, когда они уклоняются от правильного, справедливого ведения дела. Вот, господа, у меня имеется документ, это документ о том, что произошло в отделе боевого снабжения армии при Оршанском уездном комитете Всероссийского земского союза. Он открыл мастерскую, мастерской этой заведовал, по сведениям земского союза, капитан польского легиона Жановский; рабочих для мастерской набирали преимущественно из лиц, подлежащих призыву, коим выдавались на бланках упомянутого отдела Всероссийского союза удостоверения. В июне месяце сего года комиссия по предоставлению отсрочек лицам, работающим на оборону, проверяла списки этой мастерской и отказала в предоставлении отсрочек по призыву рабочим. Почему отказала — не буду входить. По этому поводу полиция Оршанского уезда, во исполнение постановления комиссии, 17–19 июля сего года, отобрав удостоверения от 56 рабочих мастерской, препроводила их, как подлежащих призыву, в распоряжение Оршанского уездного воин¬ского начальника, а остальные 10 рабочих успели скрыться с удостоверениями и в настоящее время разыскиваются. 66 рабочих в мастерской — и все 66 оказались избавленными от воинской повинности. 56 были сданы воинскому начальнику, а 10 бежали. Это порядок, бывший в этой мастерской. Теперь дальше. Пристав первого стана Оршанского уезда предложил заведующему мастерской капитану Жановскому удостоверить собственную личность. Он оказался мещанином и предъявил удостоверение польского легиона от 27 ноября о том, что он состоит не капитаном, а дружинником легиона, причем объяснил, что произведен в капитаны по словесному объявлению начальника штаба первой армии. В конце концов оказалось, что это самозванец, капитанские погоны с него сняли, но порядок, господа, весьма интересный: у Всероссийского земского союза мастерская, работающая на оборону, содержит 66 человек, уклоняющихся от воинской обязанности, из коих 10 человек бегут и поныне скрываются, а заведующий оказывается самозванцем, носящим капитанские погоны. Из числа остальных выяснилась личность одного — Буркенштейна. Оказалось, Буркенштейн два года тому назад был пойман в провозе за границу контрабанды, за что был выслан из этой местности. Вот один случайный эпизод в одном из отделов Всероссийского земского союза. А вот другой: в лазарете Всероссийского зем¬ского союза в г. Дисне состояло на службе 11 человек австрийских военнопленных, причем один из них является старшим на эвакуационном пункте; все они получают жалованье. Не буду утомлять вашего внимания, но дело в том, что этот старший военнопленный австрийский солдат, еврей, Лазарь Беркович, вел себя крайне вызывающе, возмущал всех русских, находящихся с ним в сношениях; он оказался в родстве с местным евреем Лазаревым, а Лазарев имел сына, который сдался в плен австрийцам и оказался находящимся в семье этого Буркенштейна. Таким образом, Беркович попал в плен, живет в России, носит форму, австрий¬ские ордена, живет свободно у Лазарева еврея, а сын Лазарева находится в плену в Австрии, и они все уличены в сношениях; явный случай шпионства и измены. Вся эта компания была арестована, и все это делалось в лазарете Всероссийского союза городов и земств. Но почему делалось? Потому что заведующий старший врач был еврей. (Голос слева: Вроде Сухомлинова.) Конечно, господа, есть лазареты, есть отделы, где ничего подобного не делается, но раз такие случаи весьма часто происходят, раз австрийцев военнопленных нанимают в качестве санитаров, раз еврею-шпиону поручается ответственная должность в лазарете, раз избавляются от повинности сто процентов всех служащих, раз эти служащие находятся в заведовании лиц, которые оказываются самозванцами, то — извините меня— полицейский надзор необходим, иначе, господа, в ваших лазаретах и в ваших отделах будет происходить такая вакханалия, что вы сами в ужас придете. Да, господа, общественность несомненно сделала многое, но под флагом общественности сделана масса дряни, и масса дурных людей подняли этот флаг. Вспомните известный процесс в Ростове, процесс Парамонова, который, правда, оправдался в том, что он не посылал муку в Германию, но был уличен в том, что был мародером и спекулянтом, и это было установлено; было установлено, к сожалению, и другое, что местная правительственная власть этому архипрогрессивному деятелю не препятствовала, а помогала спекулировать и мародерствовать. Вы знаете все, как киевские сахарные короли — Добрый, Бабушкин, и третьего я забыл, были арестованы за злостную спекуляцию; эти люди уже успели получить русские фамилии, это к сведению депутата Милюкова — не все те немцы, которые носят русскую фамилию, а Бабушкин и Добрый носят русскую фамилию, но это жиды и злодеи, они тоже прикрываются тем, что они патриоты, которые спасают отечество. (Голос слева: О Сухомлинове скажите.) Господа, вы помните и другой процесс, процесс в Москве, где тоже некоторые общественные деятели, прикосновенные к центральному военно-промышленному комитету, посылали, и за деньгами посылали, сыщиков в Парижскую сыскную контору калхас, для чего? Для того, чтобы ловить честную женщину в пользу женщины нечестной. Вы, господа, знаете другие эпизоды, как рядом с германскими лакеями Карлами стоят общественные деятели, и с ними завтракают, и с ними держат венец. Разные общественные деятели, разного достоинства люди есть, нельзя всех смешивать в одну кучу. Много гадостей, много гнусностей имеется под флагом общественности, и когда вы обличаете правительство, не забывайте об этих людях, об этих деятелях, которые позорят общественность, унижают общественность и накладывают на нее зловещую тень, которой боится господин Шульгин. И измена, господа, да, несомненно, работает в России измена, для меня это ясно. Но вот поймать ее, обнаружить, доказать эту измену гораздо труднее. Вы ищете измену в рядах правительства. Если вы нам ее укажете, если мы действительно увидим, что есть министры, которые изменяют русскому государству (Голоса слева: Сухомлинов.), мы будем более безжалостны, чем вы. Но простым голословным обвинениям мы не поверим. Мы не поверим простым выдержкам из иностранных газет: давайте нам факты, давайте нам доказательства. (Голоса слева: А Сухомлинов?) Да, господа, вы ищете измены в правительстве, найдете вы или нет эту измену, — я думаю, что нет, — но что же вы молчите об измене, которая кроется среди членов Государственной Думы? Что вы молчите о подвигах господина Лэмпицкого, члена Государственной Думы, который печатается еще в наших справочниках и который с Вильгельмом и Францем Иосифом объявляет войну России? (Справа шум и голоса: Позор.). Вы даже морально его не осудили. (Шум слева.) Где же ваш патриотизм, где ваше негодование? А это уличенный государственный изменник. (Справа шум и голоса: Позор.) Исключили ли вы его из своей среды, осудили ли вы его морально? Нет, вы молчите, вы ищете измену, где ее, может быть, нет, а где она есть наверно, вы ее не видите. Господа, здесь третьего дня говорили члены Думы, что они будут бороться за мир. Господа, бороться за мир теперь, когда германцы давят Россию смертным давлением, это есть измена. Вы сами говорили: мира не допустим, а вам члены Думы говорили: а мы требуем мира и будем его добиваться; эти члены Думы изменники, а вы их не осуждаете, не извлекаете из вашей среды, их не осуждаете, пораженцев (Шум.). Я их не хочу оскорбить, я только факты указываю. Люди, которые заявляют, что они теперь, во время войны, будут бороться теми средствами, на которые они намекали, за мир, они государственные изменники (Голоса справа: Правильно.), и если на заводах теперь происходят беспорядки, если на заводах идут забастовки, то это дело тех, которые помогают германцам, — это ясно для всех вас. Вы говорите, что это полиция посылает провокаторов. Докажите это, я этому пока не верю, этому ужасному обвинению, но зачем искать полицию, когда есть члены Думы, которые посылают на это дело, которые говорят, что надо забастовками добиться мира, — они сами себя обвиняют, сами говорят это, а вы держите их в своей среде, вы от них не отказываетесь; значит, с изменой как таковой вы бороться не хотите, вы боретесь с правительством, но не с изменниками. В Германии Либкнехт, друг Николая Семеновича Чхеидзе, — в тюрьме. И хорошо. Кезмент, член парламента английского, повешен, — и хорошо, ибо они изменники, один — Германии, а другой — Англии. Либкнехт — это в переводе на русский язык «милый конюх», но наших милых конюхов вы, господа, не преследуете, от наших либкнехтов вы не отмежевываетесь. Что же вы хотите делать? Вы говорите: изменник тот генерал — письмо, знаменитое письмо, которое ходит по рукам, обвиняет чуть ли не в измене одного из высших генералов, что он не заказал английским заводам ружей. Господа, нехорошее письмо: тот, кто писал, знает, что этот генерал отказал в ружьях в 1915 году, ибо их предлагали в конце 1916 года и в начале 1917 года, а в начале 1915 года, когда было отказано, не только этот генерал, но все вы считали, что войны в 1917 году не будет, и если они…

Председатель. Член Государственной Думы Марков 2-й, я покорнейше прошу этих обстоятельств, которые обсуждались в особом совещании, не касаться.

Марков 2-й. Это не в особом совещании, а письмо…

Председатель. Член Государственной Думы Марков 2-й, я покорнейше прошу не спорить с Председателем.

Марков 2-й. Я говорю о письме. (Шум справа.)

Председатель. Член Государственной Думы Замысловский, я призываю вас к порядку.

Марков 2-й. Так вот, господа, чтобы не волновать вас фактическими сообщениями, я заканчиваю и говорю: с изменой бороться будемте, это нам по пути, но докажите и указывайте. Докажете — мы с изменниками будем биться всеми нашими силами, но клевете мы не поверим, а настоящих изменников потрудитесь сами изгнать из своей среды, и пока вы этого не сделаете, пока не очиститесь, до тех пор, господа, вы не имеете морального права обвинять других в измене. (Руко¬плескания справа.)

Речь 22 ноября 1916 года

Господа члены Государственной Думы. Уже не первый день идет здесь, с этой кафедры, оценка личных и общественных, политических качеств наших министров в частности и русского правительства вообще. Большинство здесь присутствующих представителей прогрессивного блока уже покончили с правительством. Они считают его непригодным, непригодным не только потому, что тот или другой министр не годится, но потому, что самая система назначения правителей непригодна. (Голоса слева: Правильно, верно; распутинская система.) Ставши на этакую непримиримую точку зрения, конечно, логично поступают те из вас, которые выходят на кафедру и говорят: да, у вас есть перемены. Да, мы не знаем, что сделает тот или другой вновь назначенный министр, но мы вам вперед говорим: с вами работать не можем, ибо вы не нами указаны, не нами, большинством Государственной Думы, назначены. Не буду входить с вами в споры на эту принципиальную тему; не буду указывать, насколько своевременна такая непримиримая точка зрения во время ужасной войны, потрясающей основы Российского государства. Это дело вашей совести, и в данный момент я не буду касаться этого принципиального разногласия между нами, правым меньшинством, и вами, прогрессивным большинством. Я прошу вас обратить только внимание на другую сторону вопроса. Даже вы, господа прогрессисты, не будете отрицать, что государственная жизнь не может обслуживаться только одним правительством, что и законодательные учреждения, в частности Государственная Дума, также должны что-то делать полезное для народа, необходимое для войны. И вот мы слышали в декларации правительства: в портфеле Государственной Думы находится около тысячи нерассмотренных законопроектов, объемистый портфель, господа. (Шингарев: Когда будут распускать, станет еще больше.) А если прибавить к этому несомненный факт, что Государственная Дума еще на днях была в страшной тревоге: как собрать Думу, когда на повестке нельзя поставить ни одного законопроекта, ибо ни один из тысячи не готов (Шум слева; голоса: Это неверно.), то, господа работоспособные прогрессисты, у народа может явиться другой вопрос, не только по отношению к правительству, но уже по отношению к вам: как, тысяча законопроектов внесены, а у вас нечем даже пополнить повестку иначе, как запросами, иначе, как атаками на правительство? И это во время этой войны у вас нечего делать? Я утверждаю это совершенно открыто, и этого не посмеет отрицать никто из вас. (Шум слева.) В сеньорен-конвенте сплошь и рядом председатель говорит: господа, для чего мы соберем Думу, неужели поставим на повестку декларацию? (Аджемов: Готовы 180 законопроектов; голос слева: И больших.)

Председатель. Покорнейше прошу с мест не говорить.

Марков 2-й. Очень жестоко, господа, и очень пристрастно вы нападаете на правительство, и это налагает на вас обязанность выслушивать нападки и на вас самих. Правительство слушает вас молча, слушайте же и вы молча (Голос слева: Член правительства? Слева шум и смех; звонок председателя.) те обвинения, которые против вас делаются. (Шум).

Председатель. Господа. Прошу не производить шума.

Марков 2-й. Работоспособная Государственная Дума чрезвычайно непоследовательно относится к поведению правительства и к своей собственной работе. В бюджетной комиссии в сентябре месяце возникло желание призвать правительство для дачи объяснений. Правительство— тогда был председателем Совета министров Штюрмер — согласилось и сказало: мы явимся, но по формальным причинам явимся не как в официальное заседание, а как в частное заседание, и все необходимые объяснения вам дадим. Единогласно мы в бюджетной комиссии возмутились: как? С нами хотят разговаривать частно, а не официально? С нами хотят беседовать домашним порядком, а не в мундирах? Нет, мы не согласны. И вот председатель бюджетной комиссии вносит жалобу в Думу: вот какое правительство — в частном заседании хотят с нами разговаривать о военных делах, а не официально; хотят прийти в пиджаках, а не в мундирах. (Аджемов: Кто же из порядочных людей со Штюрмером частные разговоры ведет?)

Председатель. Член Государственной Думы Аджемов, прошу с места не говорить.

Марков 2-й. Господа. Эти перерывы отнимают у меня золотое время, и я должен буду говорить более часа. Ради Бога, пощадите свое терпение. (Милюков. Читать будет веселее.) И так, потребовали мундирного отношения от правительства. Через несколько дней в ту же бюджетную комиссию является новый министр внутренних дел, одетый в мундир шефа жандармов. Полное негодование: он осмелился к нам явиться в мундире. И гнев и негодование ваши были гораздо сильнее, чем тогда, когда правительство хотело явиться к нам в пиджаках. (Шингарев: Слабо, слабо.) Правда, мундир, который был на Александре Дмитриевиче Протопопове, имеет синий цвет, а вы привыкли ожидать красного цвета, ждете правительство в красных одеждах. Но вы, господа, слишком нетерпеливы. Нехорошо так, непоследовательно: и так нехорошо, и так нехорошо; вы слишком требовательны и сами не знаете, чего хотите. (Шум слева.) Через неделю является другой министр, министр путей сообщений, является с важнейшим докладом о том, что Мурманская железная дорога, стратегическая железная дорога, спасающая Россию, готова, с тем, чтобы объяснить, что вот, готовы такие условия этого отрадного явления. Что же вы делаете? Вы заставляете министра путей сообщения, у которого, вероятно, есть более нужные занятия, сидеть два с половиной часа чуть не в передней, ожидая, когда вы, господа прогрессисты, разрешите войти в бюджетную комиссию или в ту, в которой он хотел дать объяснения, и два с половиной часа министр ждал разрешения доложить вам о результатах постройки Мурманской дороги. Это все народ будет знать, хотя вы принимаете все меры, чтобы газеты скрыли от народа все наши подвиги. (Смех слева и в левой части центра; шум.) Да, да. Но мы, господа, разоблачим вашу деятельность еще лучше, чем вы разоблачаете деятельность ненавистного вам правительства. (Шингарев: Послушайте, знайте же меру; смех; шум.) Не смейтесь, господа, это смех лицемерный, цензура не только такая бывает, что пустые места, а и в том цензура, что сообщают ложь в газетах, но пустых мест не будет, это извращение истины, это хуже, чем та грубая цензура, на которую вы нападаете. (Голос в центре: Это верно, верно.) Противоречиво ваше отношение к правительству. Я привел несколько разительных примеров. Вы говорите: «Мы требуем работы», а когда министр, деловой министр пришел к вам с деловым докладом, крайне важным для военной обороны, вы его не выслушали, ибо вы — хотя умеренная часть блока после двух с половиной часов мудрейших споров настояла на допущении министра сообщить о Мурманской дороге, — вы ни одного вопроса не предложили министру и таким образом сами остались неосведомленными, что же, собственно говоря, с Мурманской дорогой: действительно ли она построена или нет? Вот отношение ваше, господа, к реальному делу: для вас мундир, внешность, для вас красный или синий цвет важнее обороны государства (Шум слева.) Эта истина для вас неприятна. (Караулов: Послушай, ври, да знай же меру.) Да, да, это так. Позвольте мне посильно сделать небольшой анализ тех речей, которые вы имели удовольствие, а мы — несчастье здесь выслушать. Я вскользь коснусь здесь сегодняшней речи всемирно известного профессора Милюкова. (Смех.) По обыкновению речь эта была обширна, длинна и достаточно слабовата (Смех.), но тем не менее мне удалось в этой бесцветной речи — на этот раз Павел Николаевич был не в духе и говорил малодоказательно, может быть, он волновался, — но все-таки в этой бесцветной речи я выудил, не без труда, но выудил несколько определенных мыслей не трафаретного характера, не шаблонного, не таких, к которым мы со скукою привыкли. Павел Николаевич Милюков заявил: наши-де речи читает армия, и армия их одобрила. Ну, конечно, это не мои речи, а речи, вероятно, друзей Павла Николаевича. (Милюков: Их уже вычеркнула цензура.) Это ваши слова. Я думаю, что он напрасно ссылался на армию. Вообще, призыв к армии с этой трибуны надо делать, господа, осторожно, не надо вмешивать армию в наши политические дела. (Справа рукоплескания и голоса: Браво, верно.) Это обоюдоострое, господа, оружие: призыв и апелляция к армии. Правда, история, которую профессор Милюков достаточно хорошо знает, но не сумел сделать надлежащих выводов, она дает нам примеры, разительные примеры того, что те, кто начинал призывать армию, в конце концов весьма раскаивался, ибо получалось обратное их желанию. Что армия одобряет, мы этого не знаем, это вся Россия, — и что думает вся Россия, мы тоже не знаем, и никто из нас не может говорить: меня одобряют, а его нет. Быть может, я думаю, что меня одобряют, Пуришкевич может думать, что те сотни телеграмм, которые он получил, — это вся Россия. Это дела нашего внутреннего убеждения, а история — не лице¬приятная, — она скажет, кого Россия одобряет, и кого одобрит в конце концов русская армия как часть России. (Голос слева: Уж только не вас.) Но вот чего ни армия, ни Россия не одобрят. Здесь Председатель совета министров в присутствии послов союзных дружественных держав огласил акт величайшей исторической важности. Было объявлено, что наши союзники разрешили сообщить русскому народу о договоре — о договоре, по которому историческая цель России наконец близка к осуществлению, наконец-то Константинополь закрепляется, правда, пока в договоре, но закрепляется за Россией; свободный выход в Средиземное море является уже не мечтой, а реальной возможностью. И что же, как вы встретили? Мы радовались, мы, правая половина Думы, мы восторгались, вы же сохранили гробовое молчание (Шум слева.), а профессор Милюков даже бурчал себе какие-то недовольные фразы. (Шум слева; звонок Председателя.) Он разъяснил, в чем дело. Да, конечно, это великий акт— но ведь его совершил Сазонов (Голоса слева: Верно.), а так как объявлял об этом Трепов, то поэтому мы и негодовали. Господа, да что же это такое? Этакий вопрос, как открытие выхода в Средиземное море, не важен, а важно, что не Сергей Дмитриевич говорил, а Александр Федорович. Вот это характерное признание профессора Милюкова, его на золотую доску надо внести, это оценка вашей деятельности: не сущность вас интересует, а внешняя форма, и содержание для вас безразлично. (Голоса справа: Браво.) Затем профессор Милюков — у него много занятий, некогда проверять ни других, ни самого себя — сообщил несколько неверных сведений; я их поправлю. Он сказал, что в июне или в июле 1916 года Государственная Дума потребовала улучшения продовольственного дела, а ее за это распустили. Точных выражений я не помню, но смысл, кажется, я верно передал. Господа, вы же все живые люди, — на мертвецов можно клеветать, они не могут возразить, — но ведь вы же живые люди, вы же слышали, как в 1915 году, больше года тому назад, с правых скамей выходил депутат Хвостов и потребовал коренной ломки в деле борьбы с немецким засильем. (Голос слева: Что же он сделал?) Вот, раньше вас и, конечно, Думу не распускали из-за этого, как не распустили и в 1916 году, но Милюков позволяет себе вас морочить и вам сообщать явно неверные факты. Правые этого потребовали за год раньше, чем вы собрались и раскачались. (Голос слева: Что же сделал Хвостов в качестве министра?) Господин Милюков, не искажайте истины, нехорошо (Смех слева.), у вас есть много сил и много возможностей оперировать с действительно правдивыми фактами, зачем же еще прибегать к искажению истины? Это ослабляет силу ваших доказательств, и вам перестанут верить в конце концов. (Голос слева: И вам тоже.) Теперь я возьмусь за речь более содержательную и гораздо более талантливую, речь Владимира Митрофановича Пуришкевича. (Возгласы: А а-а.). Правда, эта речь неровна, но от талантливых людей, как правильно пишет Меньшиков, ровного отношения невозможно требовать. Талантливый человек, как газовая бутылка, вылетает, знаете, с быстротой 40 000 метров в секунду, а потом капает, знаете, едва сочится. Так вот так и речь талантливого депутата: она была пересыпана не идущими к делу шутливыми стихотворениями и прочим материалом довольно низкого качества, но, господа, мы ведь все знаем, что тем стихотворением, или тому стихотворению, афоризму которого вы все смеялись, о «Протопопе на посту», можно противопоставить другое, сказанное тем же оратором с этой кафедры, правда, в третьей Думе, когда вышел талантливый депутат и, смотря в эту (указывая влево) сторону, начал декламировать «Павлушка медный лоб». Тогда смеялись (указывая вправо) здесь, теперь смеялись (указывая влево) здесь, но, господа, достоинства и смеха, и стихотворения одинаковы— балаган. Конечно, никто ближе не знает нашего милого соседа Владимира Митрофановича Пуришкевича; почти десять лет с ним сидели вместе, и недавно еще он отстаивал свое право с кортиком в руках на сидение и дальше на этом месте. Но дело не в этом; сегодня Пуришкевич обнажает кортик на Маркова, в третьей Думе бросает стакан в Милюкова. Это только результат некоторой невыдержанности, некоторой повышенной чувствительности, не более того, — серьезно к этому мы не относились ни тогда, когда в вас бросили стаканом, ни сегодня, когда нам говорили: я тебя не боюсь, у меня нож. (Смех слева.) Прав был Пуришкевич, когда говорил: хотя я говорю все то, что я сказал, я остаюсь крайним правым. Вот это правда, и Пуришкевич был и остается крайним правым, настолько правым, что для нас он действительно слишком крайний (Смех.), я это сознаю. Что мои слова, господа, не так сказаны, я позволю себе подтвердить некоторыми документальными справками, что Пуришкевич даже слишком крайний правый, чем это даже доступно для Маркова 2-го. Вот книжечка: «Памятка русскому народу союза имени Михаила Архангела». Издания 1914 года, когда уже началась война. На странице 18 там сказано (Шингарев: Вот чем вы занимаетесь в такую войну.): «К законным властям члены союза Михаила Архангела должны относиться с уважением, несмотря на их личные пороки или недостатки, ибо хорош ли, плох ли лично представитель власти, но русский человек должен помнить о том, что этот представитель власти назначен на должность по Царскому указу, а потому, воздавая ему почет и должное уважение, мы не ему почет и уважение подаем, а самому Царю. Ввиду этого члены союза Михаила Архангела не должны вступать ни в какие сообщества или союзы, направленные к ослаблению правительственной власти или на борьбу с ней». Это, господа, ведь не холоп писал и не член министерской передней, а сам Владимир Митрофанович Пуришкевич в 1914 г. (Пуришкевич: Это не я писал, но во всяком случае я присоединяюсь.), и он тоже писал на другой странице, это его собственное сочинение, это принадлежит его партии: «Члены русского народного союза Михаила Архангела не должны упускать из вида, что на деле Государственная Дума является совсем не тем, чем она должна быть. Не говоря уже о явно бунтовских первой и второй Думах, наш союз не может отнестись одобрительно и к третьей и четвертой Думам, которые хотя и не так революционны, как первая и вторая, но в то же время не отвечают требованиям Царя и народа. (Пуришкевич: А я говорю, что это не моя брошюра; это передержка.) Дальше он касается октябристов как партии самой по себе пресной, а в конце концов сказано: «Поэтому, несмотря на миролюбие октябристов, союз имени Михаила Архангела считает эту партию тоже крамольной». А по поводу жидов написано следующее: «Особенно зловредны жиды, которые хотя о своем царстве и не мечтают, но стремятся беспрепятственно овладеть всей Россией, чего они отчасти, благодаря попустительству плохих чиновников, и достигли» Затем: «Интеллигенты и инородцы стремятся к одной и той же цели и поэтому являются между собой союзниками — интеллигенты поддерживают инородцев, а инородцы интеллигентов». А про интеллигентов изображено следующее в наставление всем членам союза от 1914 года: «В Бога интеллигенты не верят, православную церковь отвергают, а сочувствуют еретикам-сектантам и безбожникам, Царя не любят и хотят или уменьшить его власть, или даже совсем ее уничтожить. К русскому народу интеллигенты тоже любви не питают, а хотят всех инородцев и даже жидов уравнять с русским народом в правах». Господа, вы, может быть, скажете, что вообще черносотенные организации таковы, что у них это обычно, но это не так. Я вам укажу на устав Союза русского народа, к которому я имею честь принадлежать (Смех слева.), — смеяться будете потом, а сейчас слушайте, — где в параграфе 5 значится: «Все учреждения государства Российского объединяются в прочном стремлении к неуклонному поддержанию величия России и преимущественно прав русской народности, но на строгих началах законности, дабы множество инородцев, живущих в нашем отечестве, считали за честь и за благо принадлежать к составу Российской Империи и не тяготились бы своей зависимостью». Может быть, это смешно, но в уставе Союза русского народа об инородцах говорится иначе, и говорилось уже в 1906 году, когда была революция, чем это говорил в 1914 году, ныне новоявленный прогрессист Владимир Митрофанович Пуришкевич. (Смех.) Так что его взгляды не вообще свойственны монархическим организациям, а это его личные взгляды, которыми он отделяется от нас, и почему правильно называет себя крайним правым. И если мы не отделяется от него, то по причинам, от нас не зависящим, — нам некуда подвинуться. (Смех.) В числе речей достопочтенного Владимира Митрофановича Пуришкевича были очень веские, к которым мы готовы были присоединиться, в особенности речь о необходимости борьбы с немецким засильем. (Голоса слева: А Распутин? Голос в центре: А конец речи?) Погодите, не спешите, мы дойдем решительно до всего. (Голоса слева: Не дойдете.) Правда, борьба с немецким засильем была объявлена правыми на их монархическом съезде еще осенью прошлого года. Правда, Владимир Митрофанович Пуришкевич, который бойкотировал этот съезд и называл его ненужным и вредным, повторил в своей речи только частицу наших требований по борьбе с немецким засильем, но все-таки эта частица, хотя и повторение, была справедлива, но он не имел права, по нашему мнению, так уж злобно относиться к немцам русского подданства, не имел права по простой причине. Уже профессор Милюков напомнил, что во вторую Государственную Думу, бытием в которой он так гордится, он попал — это слова Милюкова — благодаря голосам аккерманских колонистов. Но важно не это, важно то, что когда Пуришкевич откололся от Союза русского народа и создал свою собственную партию — палату Михаила Архангела, то написал новый устав, в параграфе 17 которого было изображено: все лица не коренного русского происхождения, а инородцы, за исключением немецкого населения Империи, оставшиеся верными Престолу и русской государственности в дни пережитых смут, в дни освободительного движения, должны баллотироваться, — а немцы, по его уставу, баллотировке не подлежали наравне с русскими; эта новелла была введена против устава Союза русского народа, где этого исключения о немцах не было, — значит, это опять личное деяние Владимира Митрофановича Пуришкевича в пользу немцев. И раз он всех своих союзников до 1914 года включительно — кажется, потом они вычеркнули этот параграф, но во всяком случае он действовал много лет, — если всех своих союзников воспитывал в чувстве преклонения перед немцами русского подданства, как же он так легко теперь за одну немецкую фамилию проклинает целую администрацию заводов, где действуют инженеры с немецкой фамилией? Господа, мы ведь люди серьезные, мы ведь люди политических убеждений. (Смех.) Я понимаю, что одни могут, как Милюков, стоять на одной точке зрения, другие, как Марков, на другой, но чтобы человек, написавший такой устав, человек, который воспитывал своих союзников в этих идеях, через несколько дней, под влиянием каких-то новых веяний, вышел и начал клясть всех немцев и носящих даже немецкие фамилии — а мы знаем, что немецкие фамилии носят сплошь и рядом русские люди, — это, господа есть уже не политический акт, а акт, которому названия я рекомендую подыскать вам самим. Я извиняюсь, что несколько пространно остановился на этой теме, но ведь, господа, это необходимо, необходимо несколько прояснить атмосферу. Я знаю что я не получу ни ста телеграмм, ни даже, может быть, одной не получу в благодарность за свои слова, но я говорю это потому, что я убежден в правоте своих взглядов. Я нисколько не завидую ни сотне, ни тысяче телеграмм, которые Пуришкевич несомненно получает и получит, потому что он идет по течению, потому что он отвечает на спрос, на скандал и нападки, а я иду против течения. (Родичев: Маленький союз с Германией; Граф Капнист 2: В убытке не останетесь.) Эта трибуна, по меткому прекрасному выражению Владимира Митрофановича, есть единственная отдушина, которой дышит вся общественная Россия. Отдушина… Отдушина, господа, устраивается для того, чтобы выпускать испорченный воздух и вредные выделения. (Смех.) И я признаюсь, что это меткое сравнение Пуришкевича, когда выслушать пришлось речи его и его единомышленников, вполне подтверждает это определение. Именно эта трибуна — отдушина. (Граф Капнист 2: А вот сейчас вентилятора не нужно открыть?), но я бы не советовал дышать этими газами, ибо эти газы отравляют, но не насыщают, это вредные газы, испарения, и человек благоразумный будет открывать форточку для свежего воздуха, если надо проветрить, но не будет дышать испарением отдушины. Что меня поразило и вас — Пуришкевич потребовал полной свободы слова. Это было действительно красочно, и этот жест был почти велик. Но, господа, вы же десять лет вместе с ним сидите, с Пуришкевичем, вы же помните, что именно он говорит всегда о свободе слова, я же не буду вам напоминать, ведь это заявление опровергает его деятельность за десять лет, его книги, написанные им, его заявления— все насмарку. Правда, тогда он не получал сотен телеграмм, а теперь он получает, но неужели ради этого эффекта надо отказываться от своей политической деятельности, от всей физиономии гражданина мыслящего и верного самому себе? И потому я, Марков 2-й, я враг свободного слова был, есть и буду, но я должен сказать, что в тот момент, когда я был бы убежден профессором Милюковым в необходимости свободного слова во время этой войны, я бы стал кадетом, потому что, раз я признаю свободу слова, как я могу отвергнуть свободу собраний? Нет логического основания отвергать. Как я могу отвергнуть свободу личности, как я могу отвергнуть свободу печати? Я должен принять, приняв важнейший член четырехвостки, принять и всю четырехвостку. Другого выхода нет для человека добросовестного, для человека, действующего по убеждению, — не холопа, о котором говорил Пуришкевич. Значит, по моему, если действительно во время этакой войны нужны полная свобода слова, отмена всякой цензуры, то Пуришкевич этим самым должен был бы заявить: господа, я десять лет ошибался и наконец стал вашим кадетом, а он говорит, что остался крайним правым. Я этого совмещения, господа, не могу понять. Я думаю, что человек, став за свободу слова, да еще во время войны, должен идти обняться с Бомашем и возлечь на его лоно, — другого выхода ему нет. Но дело не в этом, а дело в том, что теперь против свободы слова действуют не только в России; вы все читаете газеты иностранные, вы знаете, что в Англии, в Италии и даже во Франции, республиканской Франции, управляемой министерством социалистов, они никакой свободы слова не допускают; цензура у них строжайшая, нисколько не менее строгая, чем у нас в России, и если Пуришкевич идет гораздо дальше, чем это доступно для французских депутатов, то это свидетельствует о громадном подъеме его патриотических чувств, которые вознесли его на такие высоты, что там не только чувств не видно, но и сам Пуришкевич скрывается в них. Правда, десять лет он, бедный, сидел в этой фракции; они, эти уездные люди, сидят на своих маленьких уездных колоколенках, на покривившихся, старых, не ремонтированных, а он молодецки помчался на колокольню Ивана Великого и забил набат на всю Россию. Иван Великий— большая высота, это одно, но одно плохо — с Ивана Великого, пожалуй, ничего не видно, что на земле делается; общий план виден, виден безбрежный охват очей, но в отдельности, что делает Иван Иванович и Иван Никифорович, не видно. Пуришкевич говорит: я не хочу видеть то, что делают отдельные люди, будь они даже министры, и результат вышел: вознесясь, он сообщил, вылил из своего короба целый ряд фактов, но все они оказались неверными. Вот что значит влезать на высоты, откуда зрение уже не различает. Я должен, правда, поправиться; орлы видят и с большой высоты, но то орлы, а вы только Пуришкевич. (Пуришкевич: С меня достаточно и этого.) Но, господа, оставим его, немудрено, на большой высоте находится и... (Голоса слева: А о Распутине что вы скажете? Шум; голоса справа: Дайте говорить, не мешайте: свобода слова.)

Председатель. Прошу не прерывать оратора. Прошу не кричать с мест. Пожалуйста, продолжайте.

Марков 2-й. У меня, по крайней мере, десять минут прошло.

Председатель. Член Государственной Думы Марков 2-й, пожалуйста, не вступайте в переговоры с Председателем. Председатель сам знает.

Марков 2-й. Так вот, господа, немудрено, что, когда человек взобрался на высоту, у него голова закружилась и он говорил много и непонятно, а потом он будет раскаиваться, — но оставим это дело и перейдем к существу той филиппики, которую произнес с блестящим оратор¬ским подъемом Владимир Митрофанович Пуришкевич. Правительство, дескать, много кричит о том, что мира не будет, не будет сепаратного мира, — это, по мнению или по выводу Пуришкевича, означает: если правительство говорит, что мира не будет, то кто-то властный и сильный мира желает. Благодарю, не ожидал. Когда правительство молчало о том, что оно не хочет мира, все его обвиняли и печать возмущалась: что же министры молчат, надо же заявить перед всем народом, что мира не будет! Министр выходит и говорит: не будет мира, а Пуришкевич приходит и говорит: ага, попались, раз вы говорите — не будет мира, значит, кто-то хочет мира. Господа, такой аргументацией можно доказать что угодно, но справедливости тут нет ни на грош. По-нашему, если опровергают, что не будет мира, значит, и не будет мира, так мы и верим, пока они своими действиями не докажут обратное, и приветствуем, что мира не будет, и, по-нашему, это правильно, хорошо сказано. Затем Пуришкевичу мерещится безбрежное море губернаторских усмотрений в области продовольственного дела. А вы и не подозреваете, что продовольственное дело губернаторам не поручено, оно поручено особому совещанию по продовольствию и уполномоченным председателя особого совещания, и не губернаторы сейчас управляют продовольственным делом в России, а в Нижнем Новгороде — прогрессист, член Государственной Думы Салазкин, в Самаре — прогрессист Башкиров, в Саратове — член прогрессивного блока Гримм, в Харькове— член прогрессивного блока, член Государственной Думы Неклюдов. Есть и в Киеве члены прогрессивного блока — Савенко и Демченко — по продовольствию, одежде и топливу, тоже хорошо вам известны. Короче говоря, Россия управляется не губернаторским усмотрением, а усмотрением уполномоченных особых совещаний, лиц, выбранных вами, и преимущественно лиц прогрессивного образа мыслей, а Пуришкевичу вот какие-то снятся сны; он видит губернаторские усмотрения, он даже не слыхал о том, что министр внутренних дел поссорился с министром земледелия за то, чтобы взять в свои руки это дело, в руки губернаторов, а ему этого не дали. Дума отстояла свою старую организацию, отстояла уполномоченных и губернаторов не допустила к этому делу, а Пуришкевич с крайней правой говорит: «Вижу безбрежное море губернаторских усмотрений». (Голос слева: Правильно видит.) И напрасно видит то, чего нет. Мародеры тыла — эта тема раньше Пуришкевича была разработана ораторами с правой стороны. О мародерах тыла мы тут говорили очень много; он тоже говорил, но привел совсем другое. Почти все мародеры, те бобры, которых он убивал, причем убил бобра, все эти бобры по интерпретации Пуришкевича — с правой стороны или близки к правым, и ни одного мародера тыла с левой стороны он не видал. Он не видал их и среди евреев, ибо это опасно, — была бы революция, по его словам. А вот с правой стороны он видел ярких два примера: это генерал-от-кувакерии, о котором он так точно распространялся, и граф Бобрин¬ской, бывший министр земледелия, вот главные мародеры тыла, которых с высоты Ивана Великого усмотрел, как руководителей мародерства, господин Пуришкевич. Вы, господа, уже слыхали насчет вот этой кувакерии, это просто оказалось неправдой. Но я допускаю, представьте себе, что было бы даже правдой, что куваку, минеральную воду, возят войскам и в другие места. Что же за ненависть такая к минеральной воде? Или уже воспрещено пить минеральную воду? Тогда надо воспретить и нарзан, и ессентуки, и боржом. И если генерал-от-кувакерии возмущает господина Пуришкевича, отчего его не возмущает генерал-от-боржомерии? (Пуришкевич: Меня возмущает генерал-от-кабакерии.) Тогда виновны все те, которые посылали минеральную воду людям, нуждающимся в ней. Но, оказывается, и это неправда, никакой кувакерии нет, а есть только неправда, сообщенная Пуришкевичу и на лету им схваченная. Что же касается графа Бобринского, то и это неправда, как уже говорят совершенно определенно, Бобринской-то Бобринской, но не министр, а его брат. (Голоса слева: Он и сказал.) Но и это небольшая беда, брат министра тоже не должен делать плохих вещей, и, хотя брат министра уже не правый, а прогрессист, но и это никакого отношения к делу не имеет, а дело в том, что суперфосфат, который, по негодованию Пуришкевича, везли на плантацию графа Бобринского в его Смелу, необходим существенно для урожая свекловицы, а если не будет урожая свекловицы— не будет сахара, а если сахара не будет, то первый Пуришкевич, который не получит сахара в свои летучие полевые питательно-ласкательные ресторации, первый будет говорить: как, сахара нет, гибнет Россия. (Смех.) Вот как неосторожно обращаться с этими фактами. Мародеры тыла— нет, вы не подсказывайте с места, господин Ржевский, — мародеры тыла, вот я сейчас и хочу рассказать не о тех фиктивных, которых он пытался найти на правой стороне и которых там нет, а о тех настоящих мародерах тыла (Голос справа: О Распутине.), о которых Пуришкевич замалчивает, хотя он о них отлично знает. Я сошлюсь на братьев Парамоновых в Ростове-на-Дону, там, где Пуришкевич недавно читал лекцию, историю парамоновскую. Он прекрасно знает, что делали братья Парамоновы, а вот: Петр Парамонов, видный общественный деятель, он председатель местного отдела земского союза, фигура немалая, это столп местной земской организации. «За Ростов я не беспокоюсь, — говорит князь Львов, председатель зем¬ского союза, — там руководит делом Парамонов» — вот какая величина. Петр Парамонов является председателем биржевого комитета, представителем прогрессивной интеллигенции, является и представителем плутократии. Брат Петра Парамонова, Николай, — председатель местного военно-промышленного комитета. Был суд, на котором Парамоновы привлекали за клевету общественного деятеля Кострицына, члена Ростовской городской управы, и суд не признал злословием данную Парамонову кличку «мародер тыла и грабитель». (Шингарев: Это не совсем так.) Эту кличку «мародер тыла и грабитель» суд не признал злословием по отношению к этому прогрессивному общественному деятелю. Я не буду подробно говорить, но это мародеры, которые задерживали муку, поднимали спекулятивно цены на хлеб и которые наносили громадные убытки делу продовольствия, вот эти люди в то же время руководят и по сей день общественной работой, и делами военно-промышленных комитетов. Затем, другой случай в г. Киеве. Там еврейская компания в течение долгого времени мошенническими путями, с ведома и согласия, быть может, некоторых причастных к делу городских служащих, получила от городского самоуправления лишнюю сотню тысяч рублей. В этом деле обнаружен член городской управы Шефтель, который нарочно задерживал муку, которая в конце концов сгнила, как установлено комиссией. На городских складах погибло муки свыше 150 000 пудов. Погибло также очень много других продовольственных продуктов на сотни тысяч рублей. Продукты нарочно задерживались на городских складах членом управы Шефтелем. Это видно из того обстоятельства, установленного при ревизии городской комиссией, что в мае на складах городского продовольственного отдела было обнаружено много рыбы, закупленной продовольственным отделом зимой. Рыба эта вся сгнила. А в это время друзья этих господ продавали по сума¬сшедшим ценам рыбу не городскую, а част¬ную. Затем, в Саратове общественные деятели творят следующие дела. Не успела заглохнуть одна история в областном военно-промышленном комитете — мы имеем в виду историю с поставкой комитету служащим комитета, германским подданным Свешниковым, — как возникла новая, пожалуй, более серьезная; возник вопрос о малой продуктивности деятельности комитета и о дорого обходящихся ему изделиях для военного ведомства. Представитель от рабочих, по всей вероятности, социалист Свистунов заявил, что малая производительность предприятий областного комитета объясняется неудовлетворительностью организаций. Что касается дороговизны, то иначе не может быть, если некоторые члены комитета занимаются поставкой товаров комитету чрез подставных лиц. Это заявление вызвало сенсацию. Члены комитета сделали указание Свистунову, что он должен определенно указать: кто именно занимается поставкой товаров. На это Свистунов ответил: инженер Леви через комиссионера Френкеля. А вот что делается в Херсоне. Об этом сообщает орган земского и городского союзов, официальный орган, «Известия главного комитета по снабжению армий» № 14. В одной статье Устинов пишет: «Напряжение сил крупной промышленности достигнуто помимо военно-промышленных комитетов; оно явилось результатом непосредственных сношений военного ведомства с отдельными заводами. Военно-промышленные комитеты очень гнались за предоставлением им широкого распределения заказов. За семь месяцев ими было распределено заказов на 230 000 000 рублей, но из них сдан только 1%. Зато военно-промышленные комитеты оказали не только содействие, но даже весьма серьезное воздействие в другом отношении: в цене заготовления, в увеличении расходов казны на государственную оборону». Это пишет, господа, официальный орган земского союза, а не черносотенный листок. Херсонский военно-промышленный комитет распределяет парные повозки по 470 рублей, тогда как местное губернское земство сдает их только по 360 рублей. Я не буду повторять вам всех тех указаний, которые были сделаны отчасти мною, а в особенности членом Государственной Думы Замыслов¬ским, по поводу творимого в Киевской уезд¬ного земства мастерской по поводу сапог. Как вы помните, тогда выходил заведующий этой мастерской, член Государственной Думы Демченко, и опровергал данные Замысловского, называл их не соответствующими действительности. А Замысловский указывал, что там при постройке отвратительных сапог масса евреев, богатых евреев, для уклонения от воинской повинности были приняты в организацию г. Демченко с целью избавления от воинской повинности. (Голос справа: Это ложь.) Вот что мы в ответ на опровержение г. Демченко читаем в официальном документе: в постановлении Киевского комитета по отсрочкам от воинской повинности значится: нижепоименованным служащим на Демиевском снарядном заводе предоставленная отсрочка по отбыванию воинской повинности отменена — кому же отменена?— Якову Михелю Бродскому, Давиду Исаакову Бродскому, Ехиелю Михелю Матусов¬скому, Бусю-Авруму Давиду Рейхману и Давиду Бергману, как лицам, могущим быть замещенными другими лицами. Это опровергает все то, что Демченко осмелился опровергать по поводу Замыслов¬ского. Эти самые фамилии Замысловский приводил, а Демченко говорил, что таких нет; такие лица, евреи, уклонившиеся от воинской повинности, были преступно зачислены, и только комитет по отсрочкам заставил господина Демченко их уволить и взять на военную службу. Таким образом, член прогрессивного блока, член Государственной Думы Демченко виновен в укрывательстве богатых евреев, уклоняющихся от воинской повинности. Вот это, господин Пуришкевич, для сведения, чтобы он с колокольни Ивана Великого побольше смотрел на действительные факты мародерства, а не на графа Бобрин¬ского с суперфосфатом и не на генерала Воейкова с кувакой, — это дело крайних левых скамей. Я имею массу таких вырезок и хочу напечатать — когда русская публика прочтет всю эту массу безобразий, хищений, мародерства, уклонений от воинской повинности, которые чинят так называемые общественные деятели под флагом патриотизма, русский народ содрогнется, и больше содрогнется, чем от маргариновых разоблачений господина Пуришкевича (Пуришкевич: Все слабовато; граф Капнист2: А конец речи какой? Голоса: Довольно.) Были разоблачения весьма серьезные. Правильно заявил Владимир Митрофанович Пуришкевич, что он патриот, что он любит и Царя, любит и Россию, но он не может записаться членом в министерской передней. Это похвально и свидетельствует о большом благородстве души Владимира Митрофановича. Но вслед за этим он сообщает, что у нового министра внутренних дел Протопопова на утреннем докладе первым бывает не кто иной, как некто Гаккебуш— редактор еще не выходящей, но имеющей выйти банковской газеты. Вот я и спрашиваю: с одной стороны, я не член министерской передней, с другой стороны— сведения, которые только из передних можно получить, я имею, значит, если я там не стою, то знакомство с передними у меня осталось, а иначе как же вы с колокольни Ивана Великого будете знать, кого Протопопов принимает первым, а кого вторым? Газета, о которой говорил Владимир Митрофанович Пуришкевич, давно привлекала внимание правых с отрицательной стороны. Давно мы опасались возникновения газеты, которая имеет отстаивать банковские интересы, и сочувствия этой газеты с правой стороны никогда не было и никогда не будет, но надо быть объективным. Пуришкевич сказал, что Протопопов будто бы эту газету поныне ведет. Мы этого не знаем, мы не имеем сношений с передними, даже министерскими, мы поверили ему на слово, а вот прогрессивные писатели, как узнали, что это банковская газета, издаваемая на германские деньги, так поголовно вышли, так утверждал Пуришкевич. А вот что гласит объявление «Голоса артиста» от 19/20 ноября, то есть от вчерашнего дня: «В скором времени в Петрограде начнет выходить в свет газета “Русская воля”. Ближайшее участие в газете принимают: Андрианов, Азов, Алексинский, А.Амфитеатров, Леонид Андреев, Ашешов, профессор Багалей, Горелов, профессор Гредескул, профессор Гримм, А.И. Куприн, профессор Массарик, Можаров, Тан, профессор Чубинский, Густав Эрве — это, кажется, бывший антимилитарист; прогрессивные писатели, социалисты, революционеры они все наняты в эту банковскую газету, а Пуришкевич говорит: они ушли. Нет, они не ушли — может быть, Протопопов уйдет, не знаю. (Рукоплескания справа.) Конечно, с высоты Ивана Великого Пуришкевичу кажется, что все плохое — справа, если что скверно— справа, а если что-нибудь порядочное, то это слева; это я объясняю аберрацией зрения. Но вот я вижу этих достопочтенных писателей и хочу спросить: что же, они будут участвовать в газете, которую Пуришкевич называет нанятой на герман¬ские деньги обслуживать интересы Вильгельма II? А если это так, то — вы, господа, бешено аплодировали Пуришкевичу, никто из вас не возражал, — то потрудитесь с вашими приятелями из крайне прогрессивного лагеря расправиться; если действительно эта газета на германские деньги, если действительно эта газета обслуживает Вильгельма II, то пригвоздите к позорному столбу ваших руководителей, всех великих писателей, ибо тогда они не писатели, а прохвосты. (Рукоплескания справа.) Я извиняюсь за резкое выражение не перед писателями, а перед Государственной Думой. Господа, разве мы не читали даже в левых газетах, что штаб-квартира этой будущей газеты — бывший любезный молодому студенчеству доброго старого времени Доминик — куплен в целях помещения этой газеты? Кем он куплен? Не нынешним министром Протопоповым, он куплен — это нотариус свидетельствует — профессором Гриммом, ректором Петроградского университета, звездою, членом Государственного Совета. (Голоса слева и в центре: Да неправда, брат.) Стемпковский, успокойтесь.

Председатель. Член Государственной Думы Марков 2-й, пожалуйста...

Марков 2-й. Член Государственного Совета Гримм....

Председатель. Покорнейше прошу с кафедры Государственной Думы замечаний не делать.

Марков 2-й. А вы не кричите.

Председатель. Потрудитесь сойти. (Голоса слева: Вон; голоса справа: За что? Нельзя кричать; тут депутаты; сильный шум.)

Марков 2-й (подходя к кафедре председателя и обращаясь к председателю). Болван! Мерзавец! (Сильный шум; звонок председателя.)

Председатель. Господа члены Государственной Думы, член Государственной Думы Марков 2-й (Голос слева: Оскорбил третью Думу.) позволил себе такое оскорбление вашему председателю, которого в анналах Государственной Думы еще не имеется. (Шум справа; голоса: Какое?) Но я не могу (Шум.)… Покорнейше прошу вас не прерывать председателя. Но ввиду этого обстоятельства я попрошу моего товарища председателя и предложить Государственной Думе ту меру возмездия, которую он заслуживает (Голоса: Правильно.)

Заседание продолжается под председательством графа В.А. Бобринского.

Председательствующий. За невероятно тяжкое оскорбление председателя Государственной Думы (Справа: Какое?)… Я не повторю этого выражения, члены Государственной Думы его слышали… я предлагаю исключить члена Государственной Думы Маркова-2 на 15 заседаний (Рукоплескания в центре и слева; шум справа.) Члену Государственной Думы Маркову-2 не угодно воспользоваться словом? (Голоса справа: Угодно!) Пожалуйста.

Марков 2-й (Курская губерния). Я сделал это сознательно. С этой кафедры осмелились оскорблять высоких лиц безнаказанно (Голоса слева: Неправда.), и я в лице вашего председателя (Шум слева и в центре; голоса: Долой, вон.)… в лице вашего председателя, председателя пристрастного и непорядочного, оскорбил вас. (Шум; голоса: Долой, долой его, вон.)

Председательствующий. Ставлю на голосование исключение члена Государственной Думы Маркова-2 на 15 заседаний (Баллотировка.) Принято. (Голоса слева и в центре: Слава Богу.)

(20 апреля 2007 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов