24 октября 2019 г.

Новые статьи:

Общество
Дмитрий Волков
Смертный выбор
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Общество
Вадим Колесниченко
Концепция тотальной украинизации. Анализ
Общество
Александр Каревин
Житие «святого» Иуды
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Общество
Владимир ГОРЯЧЕВ
Политическое и правовое учение преподобного Иосифа Волоцкого
Общество
Сергей ГРИНЯЕВ, Александр ФОМИН
Иерархия кризисов
 
 
 

Статьи: Государство

Профессор, генерал-лейтенант А.К. БАИОВ
Вклад России в победу союзников

Баиов Алексей Константинович (1871–1935) русский военный историк, генерал-лейтенант. Профессор истории русского военного искусства в Николаевской академии Генерального Штаба

Речь, произнесенная на торжественном заседании в Ревельском Русском Клубе 12-го августа 1924 г. в память десятилетия Мировой войны.

«Мы должны скорее признать настоящее правительство в России, так как русский народ пролил много крови для общего дела союзников». Так сказал недавно французский премьер-министр Эррио, беседуя с журналистами по поводу своей внешней политики.

Конечно, было бы логичнее и умнее сказать, что: «Так как русский народ пролил много крови для общего дела союзников, особенно в интересах Французов, то нам, французам, не следует признавать тех, которые физически уничтожают и морально растлевают русский народ, стремясь к полному разрушению нашей благородной союзницы — Великой России».

Однако, в десятилетие начала Мировой войны все же приятно констатировать тот факт, что даже Франция Эррио признает те громадные жертвы, которые принесла Россия, честно выполняя свой долг перед союзниками.

Впрочем, раз на этом признании великих жертв России базируется признание большевиков, то очевидно, что эти жертвы и, как следствие их, роль России в войне недостаточно осознаны, а признание громадности этих жертв и оценка указанной роли России не искренни.

Нам приходится только утешаться, хотя это утешение слабое, что, кроме Франции Эррио, есть еще Франция Пуанкаре и Мильерана.

Не лучше в этом отношении дело обстоит и у других наших союзников.

Конечно, было бы наивно ждать правильной оценки вклада России в Великой войне на пользу Антанты от социалиста Макдональда, который возглавляет нынешнее правительство Англии, который за свои пораженческие речи во время войны был исключен из членов шотландского гольф-клуба, не желающего принять его и теперь, и который своей политикой, такой елейной, такой маниловской заставил своего Короля дружески пожимать кровавые руки убийц Высокого его Кузена.

Здесь для нас нет даже утешения в том, что, кроме Англии Макдональда, есть еще Англия Лойд Джоржа или Англия Бальдвина, ибо они, извините за вульгарное выражение, в русском вопросе одним миром мазаны.

То же можно сказать и относительно третьего из главных союзников наших в Великой войне — Италии, где Муссолини чуть ли не громогласно цинично заявляет, что ему и руководимой им Италии совершенно нет дела до того, что было сделано Великой Российской Империей и русским народом в интересах и на пользу союзников и, в частности, для спасения Италии, что, считаясь исключительно только с сегодняшними меркантильными интересами своего государства, он открыто и вполне сознательно готов работать вместе с шайкой интернационалистов для окончательного разрушения спасительницы Италии, и что, для более успешного результата этой работы, он признал названную шайку за правительство России, доставив вместе с тем, будучи монархистом, своему Королю сомнительное удовольствие пожимать руки и беседовать с убийцами благороднейшего из монархов.

Даже в Сербии находятся группы политических деятелей, которые готовы забыть вековые заботы о их родине России, неисчислимыми жертвами которой совершилось объединение Сербского народа и маленькое Сербское Королевство обратилось в обширное соединенное Королевство Сербов-Хорватов и Словенцев.

Нельзя не вспомнить также здесь и Чехию, министр иностранных дел которой Бенеш, забывая, что только благодаря Императорской России, разрушившей Империю Габсбургов, Чехия восстановила свою независимость и самостоятельность, недружелюбно относится к представителям национальной России, всеми мерами поддерживает тех, кто уготовил путь большевикам и кто сейчас больше всего боится их падения, и не только сам горит желанием поскорее войти в дружеские отношения с поработителями той России, которая являлась главнейшим фактором в деле восстановления Чехо-Словацкой республики, но еще стремится оказать добрые маклерские услуги большевикам в вопросе признания их, соблазнив на это злое дело и других славян, всем обязанных русскому народу, не считающему, однако, возможным признать так милых сердцу Эррио, Макдональда, Муссолини и Бенеша — большевиков.

Впрочем, говоря о Чехии и Бенеше, нельзя не вспомнить с чувством искренней признательности и громаднейшего уважения великого Славянина, мудрого и благородного Крамаржа и его сторонников, свято чтущих Великую Россию, верующих в ее возрождение и потому ненавидящих тех, кто этому возрождению мешает.

Да будет и это нам в утешение!

Итак, прошло всего десять лет со времени начала Великой Мировой войны и только немногим более пяти лет с ее окончания, как почти все наши «благородные» и «прекрасные» союзники, так много выигравшие от этой войны, совершенно забыли о России, о настоящей национальной России, которая 4 года являлась их боевым соратником, которая пролила за это время реки дорогой крови своих лучших сынов, которая, работая с союзниками и на них, заставила весь свой народ испытать в течение войны массу горя, пролить моря слез, перенести неизмеримое количество всякого рода затруднений, тягостей, нарушения нормального течения народной жизни во всех ее проявлениях, наконец, в буквальном смысле слова, пожертвовать собою для спасения союзников, о которых можно теперь сказать, что они удивляют мир своей неблагодарностью.

Такую забывчивость и неблагодарность тех, кого в Великую войну мы были союзниками, можно объяснить тем, что они или искренне не сознают и не понимают всего того, что сделала для них национальная Россия, какова была ее роль в Мировой войне, чем они обязаны ей, или не хотят этого понимать, кривя душой для того, чтобы в настоящее время использовать для своего обогащения интернациональные элементы, распоряжающиеся тем, что еще недавно носило гордое и великое имя Россия, а в будущем избавиться от могущественного партнера на мировой сцене жизни, сильного своей духовной культурой, своими моральными и материальными безмерными богатствами, своей даровитостью и бесспорной талантливостью.

Но разве одни только наши «союзники» теперь недооценивают все содеянное Россией в страшные годы Великой войны, когда она жертвенно и бескорыстно работала на пользу и в интересах своих великих и малых соратников?

Разве правильно оценивают все это те антинациональные элементы, которые руководят и группируются около, с позволения сказать, русской газеты «Дни», которые за чечевичную похлебку за два места в Совнаркоме готовы подать руку ненавидимым русским народом большевикам и вместе с ними оптом и в розницу продолжать распродавать Россию.

Это ведь они на страницах «Дней», забывая все сделанное русским народом и, в частности, русской армией в священные годы борьбы с врагами Славянства, утверждают, что не было смысла в этой борьбе, что «для России не существовало никаких серьезных причин, никакого даже повода для кровавого столкновения с кем бы то ни было» и что «историческая обстановка, при которой Россию бросили в войну, сделала поведение русских демократов и социалистов-оборонцев совершенно неуязвимым».

Сколько здесь, помимо всего прочего, неуважения к жертвенной крови русской армии, сколько, так сказать, «недооценки» всего содеянного русским народом в его благородном порыве по призыву своего Верховного Вождя придти на спасение родственного Славянского народа; выполнить свои формальные и нравственные обязательства перед своими союзниками; наконец, защитить самого себя, свою веру, свою культуру, престол своих Царей, приведших Россию к величию, богатству и славе, страну своих предков, могилы своих дедов и отцов, свои домашние очаги, колыбели своих младенцев, от постоянных и злых врагов всего Славянства, от жестоких Тевтонов.

Но и среди национально настроенных русских людей, горячо любящих Россию, свято чтущих деяния своих Царей и своих предков, с умилением, с душевным восторгом наблюдавших подвиги свой родной армии на полях битв беспримерной в истории Великой Мировой войны, далеко не всегда можно встретить полное осведомление о том, что сделала наша армия за четыре года последней Всеевропейской войны, а потому и правильную оценку всего этого сделанного.

К тому же мы излишне скромны, особенно тогда, когда мы действуем вместе с «просвещенными» западными народами. И, отдавая должное их работе и ее результатам, мы преуменьшаем первую и умоляем вторую, когда дело касается нас.

И от этого мы только проигрываем. Мы, вследствие этого, не только во всем отдаем, почти всегда несправедливо, первенство европейцам, но мы этим самым подрываем наш дух и энергию, лишаем себя необходимой уверенности, теряем настойчивость, чувствуем себя как бы приниженными, недооцениваем своих способностей, своих сил, и в результате легко пасуем перед грубым, и, простите за выражение, нахальным натиском.

Не довольно ли? Не пора ли от самоуничижения, от излишней скромности нам перейти к правильной самооценке, конечно, без преувеличивания, без самохвальства, без вздорного чванства?

И прежде всего в дни десятилетия начала Великой Мировой войны нам нужно оглянуться на то, что было в эту войну сделано нашей несравненной Императорской армией и беспристрастно оценить сделанное в интересах союзников, которые так непростительно забыли или хотят забыть своих бескорыстных, честных и добродушных соратников.

Обращаясь к работе русской армии во время Мировой войны, прежде всего необходимо остановиться на вопросе, кем эта работа производилась, —другими словами, что представляла собой русская армия, составлявшая вместе с союзными войсками ту силу, которая боролась с центральными державами и примкнувшими к ним впоследствии Турцией и Болгарией.

В мирное время, перед войной, в 1914 году армия наша имела численность в 1.300.000 чел. При мобилизации в июле 1914 года она развернулась в грозную силу общей численностью в 4.700.000 человек.

Чтобы оценить значение этой цифры, достаточно указать, что Франция в это время выставила армию, силою около 2-х мил., Англия — 100.000 чел., Бельгия — 125.000 чел., Сербия и Черногория около — 800.000 чел. Таким образом, Россия с самого начала войны выставила армию, численность которой вдвое превосходила армии всех остальных союзников.

В то же время Германия и Австрия с началом войны выставили вместе немногим более 3.000.000 чел.

Впоследствии силы всех воюющих государств были значительно увеличены и к ним были прибавлены еще армии народов, присоединившихся к той или иной стороне, но все же соотношение между численностью русской и других союзных армий всегда оставалось, как 2 к 1. К этому нужно прибавить, что русские войска сражались не только в составе своих армий, но также, в виду недостатка сил союзников, и в составе их армий, как напр., во Франции и в Салониках.

Но не одною численностью измеряется сила армии, она складывается еще из вооружения, всякого рода снабжения, боевой подготовки, т.е. обучения, и, наконец, наиболее важной составной части силы армии — ее моральной ценности, ее воспитания.

Вооружение русской армии перед войной не уступало по своим качествам вооружению всех других европейских армий — она имела прекрасное ружье и отличную легкую полевую пушку.

Правда, когда пришлось одновременно иметь под ружьем до 7.000.000 чел., то ружей своих не хватало и пришлось прибегнуть к приобретению их заграницей и к использованию — отобранных у противников.

Временами этот недостаток тяжело сказывался на действиях русских войск, но он не отражался отрицательно на положении союзников, ибо русские войска и при недостатке ружей дрались так же самоотверженно и тем привлекали на себя такое количество врага, что наши союзники совершенно свободно и в полной безопасности могли пополнять усиленным производством у себя недостаток в ружьях, — недостаток, который и у них выявился в начале 1915 г., вследствие такого же, как и в русской армии, несоответствия между количеством призванных в армию людей и запасами ружей мирного времени.

Нельзя не отметить, что наша армия начала войну, имея чрезвычайно незначительное количество так называемой полевой тяжелой артиллерии, важное значение которой выяснилось уже на опыте русско-японской войны... Но нужно сказать, что французская и английская армии вышли на войну, вовсе не имея такой артиллерии, и лишь самоотверженные действия русской армии летом 1915 года, в связи с широко развитой металлургической промышленностью Франции и Англии еще в мирное время, дали возможность им пополнить этот недостаток. Только одна германская армия в вопросе снабжения полевой тяжелой артиллерии была на высоте тогдашних требований.

Наша армия начала боевые действия, имея недостаточный запас как ружейных, так и артиллерийских патронов. Это прежде всего объясняется тем, что рассчитывали на короткую войну и на экономный расход огнестрельных припасов. Ни тот, ни другой расчет не оправдались. Однако нужно отметить, что такая же ошибка была сделана и всеми остальными воющими армиями: все, не исключая и немцев, предполагали, что война будет продолжаться недолго и поэтому никто не имел достаточных запасов патронов. Этим, между прочим, в значительной степени объясняется и нерешительность как Марнского сражения, в сентябре 1914 г., так и последующих боев в течение всей остальной части этого года.

Однако в последующее время положение союзников в этом отношении стало лучшим и это по тем же причинам, по которым, как было указано выше, стало лучше положение их и в вопросе относительно тяжелой артиллерии: союзники имели возможность пополнять свои запасы и развить их производство до грандиознейших размеров, лишь прикрываясь широкой спиной русской армии, изнемогавшей ради союзников в неравной борьбе в течение лета 1916 года.

Часто слышатся и теперь еще упреки нашей армии, что она перед войной 1914 года имела мало аэропланов, но в действительности в этом отношении не было разницы между армиями, участвовавшими в войне, и русская армия, подобно другим, имела на каждый корпус один авиационный отряд, в составе 6 аппаратов.

Было бы необоснованным бахвальством утверждать, что вооружение и боевое снаряжение нашей армии перед Великой войной было в полной мере на высоте требований, но мы уверенно заявляем, что в этом отношении русская армия мало чем отличалась от других армий, как наших союзников, так и наших противников.

В подтверждение этой моей мысли приведу слова одного из лучших немецких исследователей Мировой войны — Риттера, который в своем сочинении «Критика Мировой войны» о вооружении немецкой армии перед войной, между прочим, говорит: «Главнейшее и в то же время единственное дополняющее оружие пехоты, — пулемет, находилось в первые годы войны еще в стадии опыта. Германские военные круги относились к нему, как к произведению техники, с обычным скептицизмом, несмотря на то, что данные русско-японской войны настойчиво подчеркивали значение этого оружия». И в другом месте: «Германская полевая артиллерия должна была выйти на войну с пушкой, которая по действию стояла далеко позади орудий всех противников».

А вот выдержки из сочинения выдающегося французского автора, генерала Херр: «Артиллерия — какой она была, какой есть и какой должна быть».

«Безусловной ошибкой нужно считать скептическое отношение французов к тяжелой артиллерии, ярко проявлявшееся перед началом войны»...

Далее: «Уже при первых столкновениях обнаружились обе кардинальные ошибки наших (т.е. французских) тактических выводов и нашей организации: недооценка действительности огня и совершенно недостаточная артиллерия, как по качеству, так и по количеству, — к тому же еще, плохо применяемая тактически».

Интересны также слова французских депутатов, рассматривавших в самое последнее время законы, относящиеся к армии или, как во Франции говорят: «Военный статут Франции». Они установили, что французский генеральный штаб не желал перед войной и слышать о тяжелой артиллерии в армии; он же допустил ошибку мобилизации для фронта рабочих тех заводов, которые выделывали военные снаряды, чем был вызван их недостаток в начале войны, наконец, что «Жоффр надеялся на короткую войну, и, в связи с таким взглядом, генеральный штаб вовсе не позаботился разработать санитарную часть в армиях; в загоне остался вопрос и о резервах».

Таких выдержек из серьезных трудов о последней войне, как французских, так и немецких авторов, можно привести еще много, но для нашей цели и указанных достаточно, ибо они вполне подтверждают нашу мысль, что если в нашей армии перед войной были недостатки в техническом снабжении армии, то не меньшие были и в лучших армиях наших союзников и наших противников.

Наша армия перед всеевропейской войной была очень хорошо обучена и боевая подготовка ее стояла очень высоко, сделав большой шаг в этом отношении со времени японской войны, после которой занятия как с солдатами, так и с офицерами велись очень интенсивно при учете всех требований, выдвинутых японской войной и совершенствуемых в предвидении возможных новых условий предстоящей вооруженной борьбы.

Конечно, и в этой области были пробелы и даже крупные, но в известных пределах это явление неизбежно и, завися от природы вещей, в полной мере неустранимо. Такие пробелы, и притом значительные, были не только у нас, но и в других первоклассных армиях. Так напр., упоминаемый уже мной немецкий автор, Риттер, в своей книге «Критика Мировой войны», говоря о подготовке германской армии, пишет: «Тот факт, что в широких массах офицерского корпуса технике не было оказываемо должного уважения, лучше всего свидетельствует о том, что и руководящие верхи армии разделяли этот пренебрежительный взгляд... Многие атаки, в особенности позднею осенью 1914 г. на Изере, указывают на ошибочную оценку действительности огня и незнание границ, в которых может протекать пехотная атака...

Значение взаимодействия родов войск у нас (германцев) было не вполне осознано. Результатом явилась работа отдельных родов войск лишь рядом друг возле друга. Не хватало основного условия взаимодействия, а именно взаимного ознакомления...

В технической области устав германской полевой артиллерии обнаруживает некоторое нежелание пользоваться всеми возможностями, которые дают технические преимущества оружия. К закрытым позициям прибегали крайне редко и т.д.»

По справедливости, однако, нужно отметить, что наши старшие начальники далеко не всегда были на высоте своего назначения и не всегда обладали необходимыми для ведения современной войны знаниями и дарованиями.

Слишком сложны причины этого явления, чтобы здесь на них останавливаться, но все же нужно подчеркнуть, что это преимущественно зависело от малого развития у нас военной просвещенности, военной культуры, на что в свою очередь имело влияние в значительной степени отношение к армии общества и особенно так называемой интеллигенции, являвшейся истинной руководительницей этого общества. К армии в лице офицеров наше общество относилось в лучшем случае равнодушно, а обычно с недоброжелательством и даже враждебностью. Армию считали сборищем грубых бездельников и дармоедов, думающих только о кутежах и о своей карьере. Такое отношение к армии, конечно, не могло создать благоприятной обстановки для широкого развития военной культуры в стране.

Лишь когда увидели, как эти бездельники массами гибли на полях сражений, защищая честь и достоинство своей родины, справедливость высоких идей человечества и безопасность тех, кто так отрицательно относился к ним, когда увидели, что с исчезновением национальной армии исчезла и сама Россия, лишь только тогда оценили этих бездельников. Но лучше поздно, чем никогда. И да послужит это уроком на будущие времена!

Вряд ли стоит долго останавливаться на хорошо известных всем друзьям и недругам нашим моральных и духовных качествах нашей армии. Не преувеличивая, мы можем сказать, что в этом отношении мы с времен еще основателя регулярной нашей вооруженной силы Петра Великого не имели соперников. Многочисленные войны, веденные в различные времена, на разнообразных театрах войны в борьбе с различными противниками, воочию доказывают это.

Эти высокие моральные качества всецело зависели от характера русского народа, от личных, индивидуальных свойств каждого сына его: глубокая религиозность, мужество, выносливость, способность переносить всякого рода лишения, врожденная сметливость, уменье подчиняться общим интересам в забвеньи своих собственных, неприхотливость, бодрость духа, способность быстро отрешиться от неприятных и тяжелых впечатлений, готовность к выручке, умение быстро найтись и примениться к обстановке, незлобливость — вот те драгоценные качества русского солдата, которые являлись основою моральных достоинств нашей армии. Любовь к родине, преданность своему Державному вождю, верность долгу и присяге, вера в своих начальников, сознательный и глубокий патриотизм, и притом общероссийский, а не местный, не губернский, который стал известен и мил нашему солдату только с тех пор, когда в армии широко развили свою растлевающую деятельность так называемые земский и городской союзы, — вот те источники, которые являлись побудительными причинами проявлять русскому солдату указанные высокие качества.

Что же, — могут задать мне вопрос, — наш солдат царского времени не имел вовсе недостатков? На это я скажу, что: во 1-х, моя характеристика относится к массе и исключения, конечно, были (в семье не без урода), а во 2-х, наш народ, а потому и наши солдаты почти поголовно обладали одним крупным недостатком: они были невежественны и малокультурны. Вследствие этого, они требовали твердого и разумного руководительства, чтобы не дать возможности в них пробудиться, развиться и возобладать низшим животным инстинктам, алчным стремлениям и анархическим началам, которые несомненно присущи человеческой природе и в той или иной степени таятся в душе каждого человека.

Но можем ли мы бросить камень за это в наш народ и в его сынов, наших солдат, если, как показал опыт последних лет, и более культурные слои нашего общества, не исключая и тех, кто находился в рядах армии, без такого руководительства твердой и карающей руки в значительной своей части забыли все высокие идеалы, потеряли различие между добром и злом, легко перескочили через все «нельзя», утратили такой регулятор своих поступков и своего поведения в вопросах чести и честности, как совесть, всецело прониклись материальным и нравственным анархизмом, не признающим никаких авторитетов, и удовлетворение своих собственных желаний, как бы они мелки и низменны ни были, поставили выше общих интересов, выше интересов своей Родины.

Так или иначе, но мы смело повторяем, что русская армия в моральном отношении всегда стояла вне сравнений. Такой она была и перед войной 1914 г. И эти высокие ее качества с избытком покрывали те недочеты в материальной части, которые были отмечены выше.

В общем, мы в полной уверенности в своей правоте можем утверждать, что Императорская русская армия, вступая в войну в 1914 году, имела недостатки не большие, чем и все другие армии, и обладала такими достоинствами, которых у этих армий не было.

Естественно поэтому, что наша армия, к тому же вдвое более значительная по численности, чем остальные союзные армии вместе, должна была явиться крупным фактором в той величественной драме, которая была поставлена Роком на мировой сцене жизни в 1914 году.

По справедливости, однако, нужно сказать, что все, в действительности сделанное русской армией в Мировую войну, далеко превзошло то, «на что рассчитывали и что она по общим заданиям должна была сделать».

Общая мобилизация нашей армии была объявлена 17 июля*.

Мобилизация прошла блестяще, как по тому порядку, с которым она производилась, так и по тем срокам, в которых она должна была протекать и закончиться. Самые оптимистические расчеты в этом отношении — и наши собственные, и наших союзников — были превзойдены. Но зато горько ошиблись те, которые надеялись на «негладкость» нашей мобилизации и которые на этой «негладкости» строили свои предположения.

Не менее блестяще было произведено сосредоточение наших войск к границам враждебных государств. А между тем противники наши, учитывая громадность наших расстояний и недостаточность и несовершенство наших путей сообщения, рассчитывали, что в этом отношении мы не справимся с нашими заданиями и что они вследствие этого будут иметь перед нами большое преимущество.

И нужно сказать, что отлично выполненные мобилизация и сосредоточение явились не случайными и что запрещение продажи водки не играло здесь большой роли. Тщательная и искусная разработка этих операций заблаговременно еще в мирное время, отличная работа соответствующих правительственных и местных установлений во время самих мобилизаций и сосредоточения, сознательное и патриотическое отношение к ним, как всего населения вообще, так и призванных из запаса в частности — вот те главные данные, которые обусловили исключительно успешный ход наших предварительных действий.

И этот наш успех, столь неожиданный для наших противников, тотчас же крайне благоприятно отозвался на положении наших союзников.

По первоначальным предположениям, Австро-Венгрия с начала войны против Сербии двинула четыре корпуса, которые могли бы раздавить тогда незначительную Сербскую армию. Но быстрая мобилизация и не менее быстрое сосредоточение русской армии заставляют Австрийское главнокомандование оставить против Сербии лишь два корпуса, а остальные два двинуть против русских войск, сосредотачивающихся в Подолии и на Волыни, присоединив их к уже бывшим там австрийским войскам.

Такая оттяжка двух корпусов от Сербии в громадной мере облегчила последней ее тяжелое положение и позволила вскоре перейти в энергичное наступление против сильнейшего врага.

Таким образом, еще не начав боевые действия, русская армия уже стала оказывать могущественное влияние на общий ход событий в пользу своих союзников.

По окончании сосредоточения войска занимают то исходное положение, которое является наиболее удобным для начала боевых действий, согласно заблаговременно разработанного плана, или технически выражаясь: по окончании сосредоточения войск происходит стратегическое их развертывание. Это чрезвычайно трудная и сложная операция.

Для своего успеха и успеха последующих боевых действий она должна: во 1-х, быть тщательно разработана, во 2-х, строго производиться по разработанному плану, который не должен подвергаться изменениям впредь до самого окончания всей операции, даже в целях его улучшения, и, наконец, в 3-х, выполнению развертывания ничто не должно мешать.

Наше развертывание, далеко не безупречное в идее, было отлично разработано и были все данные за то, что оно произойдет так же блестяще, как мобилизация и сосредоточение, и что наши армии будут поставлены в весьма выгодные условия для начала военных действий. Это было тем более вероятно, что, казалось, не было причин ожидать, что и другие указанные выше условия не будут соблюдены.

Но так мы предполагали, а союзники наши иначе располагали.

По нашему плану развертывания, повторяю, тщательно разработанному, оно должно было закончиться 15-го августа, а если не считать некоторых запаздывавших частей и тыловых учреждений, то армии должны были быть готовы для начала военных действий 7-го августа.

Таким образом, только 8-го августа наши армии были способны начать движение для выполнения боевых задач.

Между тем, уже 25-го июля французское военное министерство обратилось с просьбой к нашему верховному командованию, вопреки всем прежним предположениям, образовать в районе Варшавы особую армию для нанесения в первую очередь не предусмотренного планом войны удара Германии в направлении на Познань. Исполнение этой просьбы французов мотивировалось нашим Верховным Главнокомандующим «направлением главных сил Германии против Франции и необходимостью поддержать нашу союзницу».

Но это вызывало крупные перемены в нашем развертывании, сильно изменявшие группировку наших сил, а производить такие изменения в данный период безусловно осуждается как теорией, так и практикой военного искусства.

Однако наш генеральный штаб, наши железные дороги и наши войска с честью вышли из трудного положения, в которое их неожиданно поставили французы, — и просьба союзницы, хотя и с большим напряжением сил и энергии, была исполнена. Но исполнение этой просьбы в последствии крайне тяжело отозвалось на наших армиях, сосредоточенных в районах Люблина и Холма, и лишь путем громаднейшего усилия и при большом числе излишних жертв удалось восстановить здесь положение в нашу пользу.

Нельзя не отметить здесь, что с 1892 года французское военное министерство всегда было осведомляемо о наших предположениях относительно плана войны с Германией и Австрией, а начиная с 1900 годов планы войны наши и французов координировались на почти ежегодных совещаниях начальников генеральных штабов, причем Россия всегда играла на этих совещаниях пассивную роль, подчиняясь указаниям и желаниям Франции.

Тем более странно, что французы не предусмотрели заблаговременно необходимой группировки наших сил. Это доказывает плохую работу французского генерального штаба перед войной 1914 года и растерянность его с началом наступления главных сил немцев против Франции, хотя именно это наступление ожидалось больше всего.

Одновременно с этим французский военный министр просил Великого Князя Николая Николаевича «повлиять на Сербию, попросив ее скорее перейти в наступление».

В виду этого, 31-го июля Верховным Главнокомандующим была послана телеграмма Сербскому Главнокомандующему Королевичу Александру: «В целях достижения общего успеха над нашим общим врагом представляется необходимым Сербской армии теперь же перейти в решительное наступление против Австрийцев».

На эту телеграмму в тот же день был получен ответ:

«Сербской армии приказано атаковать австрийские части, перешедшие вчера Саву около Шабада и Дрин близ Лозницы. Наступление будет продолжено и далее».

Доблестная маленькая Сербия самоотверженно ринулась вслед за своей покровительницей Россией на помощь Франции. Однако, это наступление и последующий успех его стали возможны лишь потому, что, как было уже указано, быстрыми мобилизацией и сосредоточением наших армий австрийцы вынуждены были снять половину своих сил с Сербского фронта, направив их против нашего юго-западного фронта.

Но этим дело не окончилось, и наша союзница Франция потребовала от нас в этот период еще больших жертв.

Немцы, начиная с 21-го июля (по старому стилю), энергично наступали. Вторгнувшись в Бельгию и тесня армию короля Альберта, они угрожали Франции с севера. Французское главнокомандование вновь обратилось с просьбой к Великому Князю Николаю Николаевичу помочь союзнице, перейдя возможно скорее в наступление в Восточную Пруссию, с целью привлечь на себя возможно больше немецких сил и тем оттянуть их от французского фронта.

И вот, выполняя честно и добросовестно наши союзнические обязательства, Верховный Главнокомандующий, несмотря на то, что наши армии могли быть готовыми к боевым действиям только 8-го августа, повелел армиям северо-западного фронта — Ренненкамфа и Самсонова — начать наступление для вторжения в Восточную Пруссию уже 31-го июля, т.е. на 8 дней раньше предположенного срока, а левофланговым армиям юго-западного фронта — Рузского и Брусилова — перейти в наступление для вторжения в Галицию, в целях удержания здесь австрийцев, — 5-го августа, т.е. на 3 дня ранее, чем они к этому должны были быть готовы.

Такое раннее, по сравнению с первоначальными предположениями, наступление наших войск приводило к тому, что они прежде всего не были готовы к нему и что вообще нарушалось нормальное течение операции развертывания, чего не должно допускать в интересах успеха дальнейших боевых действий.

Уже a priori можно было тогда же сказать, что принятые два указанных изменения в плане войны в период развертывания армии должны будут повлечь за собой крайне неблагоприятные последствия, особенно сильные для той части войск, которые к ускоренному сроку наступления будут менее готовы. Такими войсками, в силу особых условий развертывания, была армия Самсонова. Но если бы даже и при данном положении, в силу тех или иных благоприятных обстоятельств, армии наши имели бы сначала успех, то в конечном результате их все же должна была постигнуть большая или меньшая неудача.

И это потому, что, как говорит фельдмаршал Мольтке, «ошибки, допущенные в стратегическом развертывании армии непоправимы и оказывают свое влияние на ход всей войны».

Наше Верховное Главнокомандование это отлично сознавало и понимало, и тем не менее пошло на это, чтобы поддержать Францию и тем честно исполнить свои обязательства, следуя постоянным заветам Императорской России.

В результате: победа Ренненкамфа 7-го августа при Гумбинене, гибель армии Самсонова в сражении при Сольдаму 13—18 августа и тяжелое отступление Ренненкамфа из Восточной Пруссии за Неман.

Такой неблагоприятный результат первых операций наложил свой отпечаток на весь последующий ход войны на нашем фронте, и это несмотря на то, что наступление армий Брусилова и Рузского, слившись с наступлением других армий юго-западного фронта — Плеве и Эверта, — привело к победе над австрийцами в так называемой Великой Галицийской битве, продолжавшейся 21 день, с 10 по 31 августа, и к выдвижению наших армий вслед за отступающим противником 8 сентября к р. Сану.

Таким образом, гибелью целой армии, громадными потерями и общим расстройством другой армии, уступкой значительной русской территории, крайним напряжением сил и чрезвычайно большими потерями в других армиях мы заплатили за желание выполнить до конца наш союзнический долг.

Как всегда, Россия ни перед чем не останавливалась, ничего не жалела, чтобы остаться верной своему слову, сохранить свою честь и выручить из беды своего союзника.

Но в данном случае для французов это была не только выручка, а в полном смысле слова спасение.

22-го июля (по старому стилю) немцы перешли Бельгийскую границу, 24-го июля они взяли Льеж, 7-го августа, оттеснив Бельгийскую армию к Антверпену, заняли Брюссель и всю восточную половину Бельгии.

Обезвредив таким образом Бельгийскую армию, немцы с 8 августа силами до 11/2 млн чел. с севера и северо-востока начали наступление в пределы Франции, стремясь возможно скорее покончить с французской армией, которая вся была развернута на границе, и с англичанами, которые в это время в весьма небольшом числе прибыли во Францию.

В этот как раз день, 8-го августа, немецкое высшее командование получило сведение о поражении своей Восточно-Прусской армии под Гумбиненом, которое ей нанес 7-го августа Ренненкамф. Опасаясь за судьбу Восточной Пруссии и войск, там находящихся, немцы назначили туда командующим армией ген. Гинденбурга и, по его требованию, двинули туда 9-го августа из состава войск, направляемых на Париж, два армейских корпуса и одну кавалерийскую дивизию; а кроме того, опасаясь, что этих сил будет недостаточно, для той же цели из состава войск, направляемых к Вердену, назначили еще один корпус, который временно оставили в своем тылу в полной готовности к посадке в каждую минуту на железную дорогу для отправки на русский фронт.

Затем Германские армии, ослабленные, таким образом, на три корпуса и одну кавалерийскую дивизию, продолжали свое наступление. Между 8 и 11 августа разбили французов в так называемом «Пограничном сражении» и, заставив постепенно отступать, энергично преследовали их в направлении на Париж и Верден и в промежуток между этими двумя первоклассными крепостями.

21-го августа значительные немецкие силы сосредоточились уже всего в 85 км. от Парижа, их конница появилась в виду северных фортов столицы Франции.

24-го августа на громадном пространстве между Парижем и Верденом на берегах реки Марны началось грандиозное сражение, в котором со стороны немцев участвовало около 900 тыс. чел., а со стороны французов — около 1 млн чел. Сражение это велось обеими сторонами с полным напряжением сил и энергии и крайне ожесточенно. В результате, несмотря на то, что на важнейшем участке к вечеру 27-го августа французы потерпели полное поражение и вследствие этого путь к Парижу для немцев был открыт, в этот день вечером германцы, не будучи нигде разбиты, начали отступать. Это их решение обуславливалось в конечном результате неимением у них резервов, нужных им для поддержки участка, который мог стать для них опасным.

Во всеоружии знания теории военного искусства и опыта боевой практики, я утверждаю, что немцам довольно было одной пехотной дивизии, чтобы, хотя и не без напряжения, выиграть Марнское сражение. Но этой одной дивизии у них вечером 27-го августа на Марне не было, а не было потому, что они четыре таких дивизии только на днях отправили на русский фронт, а две дивизии готовились к отправлению туда же.

Если бы немцы указанных войск не отправили бы против России, то не позже 1-го сентября они заняли бы Париж. А история свидетельствует, что с потерей своей столицы французы не могут сопротивляться долго.

Таким образом, исключительно только русской армии, одной только России, Франция обязана тем, что еще в августе 1914 года она не была вынуждена подписать мир, который, вряд ли был бы для нее более легкий, чем Версальский для Германии.

После Марнского сражения на французском фронте произошел целый ряд боевых столкновений, без решительного, однако, результата для той или иной стороны, и, по тем или иным причинам, говорить о которых сейчас не приходится, с 15-го ноября фронт здесь стабилизовался и с этого времени началась так называемая позиционная война, характеризующаяся продолжительным боевым бездействием.

Это боевое затишье, в общем, продолжавшееся почти целый год — до октября 1915 года, лишь два раза прерывалось попытками англо-французов атаковать немцев, но обе атаки (в декабре и в феврале) не дали сколько-нибудь значительных результатов и совершенно не имели никакого влияния на общий ход войны, подчеркнув лишь, как мало союзники стремились к согласованности в действиях с нами.

Это боевое бездействие французы и англичане, однако, использовали для усиления своих войск, формирования новых частей, сведения их в более крупные соединения, вооружения, снабжения их всем необходимым, их обучения.

Особенно все это делалось по отношению английских войск, которые доставлялись на материк почти совершенно несформированными и совершенно необученными.

В то же время в этот именно период боевого затишья наши союзники широко развили у себя военную промышленность, стремясь к возможно большему снабжению своих армий артиллерией, разного рода патронами, автомобилями, аэропланами и т.д.

Совершенно в иных условиях находились в это время наши армии.

Разочарованные своими неудачами на Западе и, напротив того, воодушевленные своими успехами на Востоке, немцы решили центр тяжести своих боевых действий перенести на русский фронт.

Вследствие этого, до апреля1915 года на нашем фронте происходит ряд крупных операций, для которых немцы, пользуясь боевым бездействием наших союзников, перебрасывают на наш фронт значительные силы.

Оттеснение на севере в сентябре немецких армий к германской границе; отбитие наступления, сначала очень успешного, Гинденбурга на Варшаву (в сентябре—октябре); парализование нашего наступления в Познань—Бреславском направлении войсками Гинденбурга операцией у Лодзи в ноябре; разгром немцами одной из наших армий в Августовских и Сувалкских лесах в феврале 1915 года; взятие нами Перемышля, наконец, успешные действия наших армий против Австро-Венгерцев в районе Карпат с выходом части войск в Венгерскую долину — таковы результаты тех операций, которые производились на нашем фронте в период с сентября 1914 года по апрель 1915 года.

Между тем наши успехи против Австрийцев к концу марта заставили немцев для их спасения придти к ним на помощь, а почти полное затишье на французском фронте позволило германцам снять значительную часть своих войск с этого фронта и перебросить их против нас.

Сосредоточив значительные силы у Горлицы, в изобилии снабдив их всем необходимым, тщательно подготовив атаку, немцы 18-го апреля 1915 года перешли в наступление и после 4-дневного, крайне упорного и тяжелого боя, прорвали фронт нашей III армии, что и привело к отступлению русских войск, располагавшихся на реке Дунайце и в Карпатах.

Отступление это велось чрезвычайно планомерно, систематично и упорно, и Австро—Германцам, несмотря на все их старания, не удалось разгромить и уничтожить наши отступающие войска.

Тем не менее, 21-го мая Австрийцы вновь заняли Перемышль, а Германцы, пользуясь продолжающимся боевым бездействием англо-французов, получили возможность сосредоточить также большие силы для ударов в направлении Риги и Варшавы и приступить к вытеснению терпевшей в это время полный недостаток в вооружении и в боевых припасах русской армии из Галиции и Царства Польского.

Присоединение к нашим союзникам 1-го июля Италии, при бездействии англо-французских армий, не внесло никаких изменений в положение наших армий, которые, обессиленные физически и надорванные нравственно, продолжали отступать, хотя и с громадными потерями, но так же планомерно, не допуская немцам уничтожить себя, к чему они так стремились.

Такое отступление продолжалось пять месяцев и на протяжении всех пяти месяцев это была сплошная Голгофа русской армии.

Днем сражались, ночью отходили; отдыха не было ни на одну минуту и солдаты и офицеры от усталости впадали в полную прострацию; они переставали сознавать окружающее, они то галлюцинировали, то ни физически, ни морально не отзывались на происходящее; они потеряли всякие чувства и впадали в полное тупое равнодушие.

Торжествующий враг, обильно снабженный всем необходимым, воодушевленный своими успехами, получающий постоянно приток свежих сил, взятых из как бы умершего французского фронта, непрестанно теснил наши доблестные войска, которые и в эти безмерно тяжелые дни свято выполняли свой долг и, почти лишенные средств борьбы, делали все возможное и даже невозможное для того, чтобы сдерживать обнаглевшего врага, для чего нередко переходили в контрнаступление, нанося ему значительные потери и наказывая его за проявляемые им попытки пренебрежительного отношения к еще не сломленному врагу.

За пять месяцев отступления мы отошли более, чем на 400 верст, и за это время потеряли: Львов, Варшаву, Ковно, Новогеоргиевск, Осовец, Брест, Луцк, Вильно, Барановичи.

Лишь в половине сентября немцы, тоже сильно расстроенные, убедившись, что им не сломить наших мужественных армий, и опасаясь слишком далеко проникать вглубь нашей бесконечной территории, остановили свой натиск; и на всем русском фронте от Рижского залива до румынской границы с этого времени установилась позиционная война.

Ну, а что же наши союзники?

Ведь мы же не одни вели войну и еще только несколько месяцев тому назад мы ценою тяжких жертв спасли Францию от полного разгрома и тем дали возможность продолжать борьбу и Англии?!

О ходе событий у нас им сообщало, несомненно, наше Верховное Командование. Они, конечно, от своих многочисленных военных представителей, с таким вниманием и радушием принимаемых в Ставке Верховного Главнокомандующего, отлично были осведомлены о всех подробностях той тяжелой драмы, которая в течение всего лета 1915 года разыгрывалась на русском фронте и страдательной стороной в которой была наша армия, их спасительница. Наконец, что переживали наши войска, в каком положении они были во время этого великого и ужасного отступления, наши союзники получали сведения от наших офицеров, которые находились во Франции, в целях установления связи и для взаимного ознакомления с происходящим на обоих фронтах.

Ну и что же?

Союзники почти совершенно, как говорится, пальцем не пошевельнули, чтобы помочь нам.

Они произвели несколько попыток незначительными силами наступления на немцев, о которых последние сами теперь говорят, что «это были небольшие атаки, которые легко отбивались». А затем, кроме этого, и на официальные просьбы нашего Верховного Командования и на полуофициальное ходатайство наших представителей союзники отвечали, что они больше ничем не могут помочь нам, так как они совершенно не готовы к тому, чтобы перейти в более или менее крупное наступление и тем отвлечь на себя хотя бы немного вражеских сил, облегчив тем наше положение.

Как горько и обидно было, видя неимоверные страдания нашей армии, слышать об этих эгоистичных и безжалостных заявлениях нами спасенных!

Еще больнее было читать и в частных письмах и в официальных донесениях и отчетах сообщения наших представителей во Франции, что союзники имеют достаточное количество отдохнувших, хорошо обученных, на основах только что полученного боевого опыта, и обильно снабженных оружием и боевыми припасами войск для перехода в наступление.

Эта горечь еще более усиливалась осведомлением о том, что и обстановка для такого наступления складывалась на французском фронте благоприятно, хотя бы уже потому, что противник там сильно ослабил свои войска, а позиции его не представляли собою непреодолимых твердынь.

Эта обида становилась еще более невыносимой от сознания, что такое благополучие англо-французской армии создалось благодаря нам, привлекшим на себя громадные силы врага и позволившим нашим союзникам после Марны работать на восстановление и развитие своей военной мощи почти что в мирной обстановке.

Даже в присылке нам оружия и особенно необходимых нам в этот период снарядов нам отказывали союзники под предлогом, что их заводы работают для покрытия собственной нужды.

Как удары молота по голове, как укусы змеи в сердце, отдавались в душах наших слова наших «благородных» союзников: «не готовы, не можем, самим нужны».

Только это и слышали мы тогда от наших союзников, да еще постоянные советы потерпеть и назойливые просьбы не отступать, крепко держаться, так как иначе Италия, которая склонялась к тому, чтобы примкнуть к союзникам, могла под влиянием наших неудач, нашего отступления отказаться от этого намерения.

Больно было переживать это тогда, горько об этом вспоминать теперь!

И непонятно было такое предоставление самим себе наших армий в этот грозный для нас период войны.

Ведь каждый, кто мало-мальски понимает военное дело, казалось бы, должен был сознавать, что такое отступление, которое пришлось проделать нам в 1915 году, даже и на русскую армию должно было подействовать вредно, разлагающе, и что вряд ли даже и она не будет морально надорвана настолько, что потеряет способность после всего перенесенного ею восстановить в полной мере ее расслабленный дух.

Или французы помнили еще наше отступление в 1812 году и последующие затем наши действия вплоть до занятия Парижа?

Во всяком случае несомненно, что только с лета 1915 года стало возможным большое влияние среди наших солдат господ из Земгора, в значительной степени подготовивших разложение армии в период так называемого Временного Правительства, истинного разрушителя Государства Российского.

Вспоминается мне, что одним из важнейших мотивов для прекращения войны у прибывших в июле 1917 года из Москвы в командуемые мною войска агитаторов, несомненно посланных уже большевиками, было нежелание действовать совместно с союзниками, которые, по словам этих агитаторов, «предали» наши армии летом 1915 года, не оказав нам никакого содействия.

И помню я, как трудно было разубеждать в этом подчиненных мне солдат, значительная часть которых лично на себе испытала ужасы отступления с берегов Дунайца в 1915 году.

Совершенное русской армией летом 1915 года не ограничивается только красотою, можно сказать, легендарного воинского подвига, — оно имело весьма большее значение для всего последующего хода войны и оказало громадное влияние на благоприятный для союзников конечный ее исход.

Лишь героические действия наших армий дали возможность не только восстановить расшатанное в первый период войны военное могущество Франции, но еще и сильно развить его; только жертвенная кровь сотен тысяч русских воинов, пролитая летом 1915 года, дала возможность Англии создать свою вооруженную силу, способную бороться в современных условиях с таким «строгим» неприятелем, каким были германские армии.

Плоды же этой работы Франции и Англии, одухотворенной национальным гением наших союзников, сказались в боевых действиях последующих годов войны, вплоть до мощного и искусного последнего наступления маршала Фоша во второй половине 1918-го года.

Но повторяем, посев, давший эти плоды, мог быть совершен в свое время только лишь благодаря геройскому поведению наших солдат и офицеров, свято исполнявших свой долг на полях Галиции, Польши, Холмщины, Волыни, Белоруссии, Литвы и Курляндии.

Да не забудется это!

Когда прекратились боевые действия на Восточном фронте, тогда, лишь тогда, последовал удар союзников на немцев: 12 сентября началось так называемое, осеннее сражение в Шампани, восточнее Реймса; оно продолжалось 18 дней и французы проникли вглубь противника только на 2 версты.

Между тем в конце сентября 1915 года армия Макензена приступила к завоеванию Сербии, наступая с севера; ему содействовали Болгары, которые 1-го октября объявили Сербам войну и которые теперь наступали на них с Востока. Сербы попали в безвыходное тяжелое положение. Тогда Главнокомандующий Сербской Армией, Королевич Александр, двумя телеграммами от 16-го октября через своего военного агента при Ставке просил помощи союзников и в особенности России.

Наше Верховное Главнокомандование тотчас же откликнулось на этот призыв.

Утомленность и расстроенность наших армий после только что закончившегося отступления, и необходимость громадной работы по восстановлению своей боеспособности, в связи с необходимостью закрепить свое положение созданием сильных позиций, не позволили, однако, тотчас предпринять что-либо для оказания действенной помощи Сербии.

Для этой цели пришлось формировать новую армию, которая в декабре 1915 года и начала наступление против австрийцев на реке Стрыпе, с целью отвлечь на себя значительные силы австрийцев.

Наступление это, однако, по причинам специального характера, закончилось 7-го января 1916 года безуспешно. Это обстоятельство, в связи с тем, что операция эта, по причинам, только что указанным, была начата с большим опозданием, имела следствием то, что готовность нашего высшего командования помочь союзникам и самоотверженная деятельность войск в этих целях не дали благоприятного результата и Сербская армия вынуждена была покинуть пределы своего отечества.

После этого у нас на фронте настало затишье и происходило накапливанье новых сил — первое в виду атмосферных условий: дожди, снега, оттепели не допускали возможности производить широкие операции; второе — на случай новых политических осложнений.

Но вот 8-го февраля 1916 г. германцы начали атаку Вердена, стремясь с захватом его прорвать расположение французского фронта и открыть себе путь к Парижу.

Первоначально немцы имели крупный успех, который очень обеспокоил французов, и тогда они стали настойчиво просить русское главнокомандование помочь им, перейдя и наступление.

Вот что по этому поводу говорил один из немецких военных авторитетов Отто фон Мозер в свое книге «Краткий стратегический обзор Мировой войны 1914—1918 гг.»:

«Немецкое верховное командование в бою у Вердена к марту ввело в действие большую часть своих резервов и тяжелой артиллерии и, таким образом, западный фронт нуждался в подкреплениях не только изнутри страны, но и со стороны Восточного фронта и Австро-венгерских войск. Но немецкий восточный фронт не мог оказать эту помощь потому, что Антанта настояла на том, чтобы русские своим наступлением не дали возможности германцам делать переброски на запад, к Вердену. 5-го марта, т.е. в неблагоприятное время года, началось неожиданное наступление русских у Нарочского озера и у Постав, распространившееся в последствии до Риги и длившееся вплоть до половины марта. Это наступление было предпринято громадными силами, как людскими так и материальными; оно велось русским командованием крайне энергично... Русские войска шли в бой с фанатическим самоотвержением... Хотя наступление русских и было отбито... но самый факт русского наступления указал на следующие два явления: во 1-х, что не было достигнуто серьезного, а тем более длительного ослабления русской наступательной силы и воли, и во 2-х, что немецкий восточный фронт действительно нуждался в той полумиллионной армии, которая была расположена между Ригой и Пинском... Каждую минуту могли возобновиться русские атаки».

Вряд ли что-нибудь нужно добавлять к этой характеристике действий наших войск, характеристике столь ярко и отчетливо определяющей значение этих действий и сделанной к тому же из стана наших врагов.

Однако, хочется подчеркнуть, что как только союзники просят о содействии, то наше главнокомандование, не считаясь ни со степенью нашей готовности, ни с крайне неблагоприятными общими условиями для боевых действий, тотчас, в целях выполнения просьбы союзников предпринимает энергичное наступление громадными силами, войска же идут в бой с «фанатическим самоотвержением».

Как это не похоже на поведение союзников летом 1915 года!..

Еще одно обстоятельство обращает на себя внимание — это именно то, что даже пятимесячное отступление на протяжении 400 верст, при крайне неблагоприятных обстоятельствах, не только не повело к серьезному ослаблению наших сил, но даже и к ослаблению в войсках воли к наступлению.

Это не похвальба с нашей стороны, а свидетельство нашего врага.

Мы же от себя только добавим, что вряд ли на это способна была еще какая-либо армия, кроме Русской Императорской.

Справедливость, однако, требует сказать, что операцию наступления наших войск у Нарочского озера нельзя считать выполненной высшим командованием искусно и вполне достигшей желаемого для нас результата.

Во всяком случае, если французы имеют право гордиться Верденом, то чувство справедливости должно им подсказывать, что в лавровом венке их Верденской славы есть много ветвей и наших русских, без которых и самый бы венок рассыпался.

Еще не окончились бои под Верденом, как в самом начале мая Австро-Венгерцы перешли в наступление против итальянцев в горах Тироля.

Удачное сначала наступление это угрожало Итальянскому фронту прорывом и окружением. Однако, итальянцы своими контратаками временно приостановили его, но истощение их сил было так велико, что они могли опасаться за свое будущее.

Тогда они обратились за содействием к нашему верховному командованию, прося его перейти в наступление против австрийцев и тем заставить их вернуть на русский фронт значительную часть их сил из Тироля.

Ответом на эту просьбу Итальянцев было с нашей стороны так называемое Брусиловское наступление.

22-го мая весь наш юго-западный фронт, от Луцка до Черновиц, после тщательной и искусной подготовки, перешел в энергичное наступление, которое с первых же дней было чрезвычайно успешно и в конечном итоге, при поддержке не особенно, правда, удачной нашей атаки у Баранович в середине июня, дало богатейшие результаты.

Австро-Венгерцы были совершенно разгромлены.

Войска Брусилова отняли у противника территорию приблизительно в 25.000 кв. верст, овладев и Буковиной. Они взяли в плен 9000 офицеров и 41.000 солдат; их военной добычей было: 580 орудий, 1800 пулеметов, 450 бомбометов и минометов, а также громадное количество самого разнообразного военного имущества.

Однако значение этого успеха определяется, конечно, не только указанными цифрами отнятой территории, взятых пленных и захваченной добычи.

Для поддержки разгромленных Брусиловым австрийцев явилось необходимым перебросить несколько австрийских дивизий с итальянского фронта и 20 дивизий германцев с французского фронта, с северной части русского фронта и из Македонии.

А это имело следствием то, что: во 1-х, австрийцы должны были окончательно отказаться от атак на итальянском фронте, и во 2-х, германцы вынуждены были оставить всякие попытки против Вердена, которые они еще стремились продолжать, чем устранилась совершенно угроза для англо-французов прорыва их фронта и свободного наступления немцев к Парижу.

Короче говоря, Брусиловское наступление еще раз спасло Францию, обеспечило возможность дальнейшей борьбы в благоприятных условиях для Англии и вывело из катастрофического положения Италию.

Результат, как видно, немалый и, казалось, он не должен был бы когда-либо забыться теми, к кому он непосредственно относился.

А в действительности?

Политика Эррио, Макдональда и Муссолини, всецело пренебрегающая интересами национальной России и более, чем доброжелательно относящаяся к Триэсерии, властители которой контрабандой используют материальное и моральное достояние Императорской России, нагло, таким образом, введя в заблуждение человечество на пользу III Интернационала.

Кстати, отметим, что Брусиловское наступление, вместе с одновременной почти нашей атакой у Баранович, обошлось нам в 5500 офицеров и около 370.000 убитых и раненых нижних чинов, которые были принесены нами в жертву интересам Англии, Франции и Италии.

Любопытно также по поводу этой операции привести здесь слова уже цитированного мною авторитетного немецкого военного писателя Отто фон Мозера, который говорит: «Если бы в этот критический момент (т.е. в момент Брусиловского наступления), в конце мая Англо-Французские войска перешли бы в решительное наступление то, даже не добившись сразу прорыва, они так сковали бы немецкий западный фронт, что немецкое верховное командование не было бы в состоянии удовлетворить настойчивую просьбу о помощи Австро-Венгрии, переданную 23-го мая».

Другими словами, немцы не могли бы тогда перебросить против Брусилова 20 свежих дивизий из резерва, а при таких обстоятельствах успех нашего юго-западного фронта был бы еще более грандиозным и, конечно, Австро-Венгрия тогда уже должна была бы выйти из войны, согласившись на все предъявленные ей условия.

Но Франция, подобно тому, как это было летом 1915 года, в это время совершенно бездействовала.

Что это? Случайность, являющаяся следствием слишком узкого и близорукого понимания общего положения вещей, или система?

Не хочется допускать мысли, что тогда уже союзники наши не желали допускать слишком крупных успехов России.

Но развитию успеха Брусиловского наступления помешало не только то, что Англо-Французы в июне 1916 года не перешли в наступление, но также и появление у нас нового союзника, навязанного нам Англией и Францией.

17-го августа под сильным дипломатическим давлением наших союзников Румыния примкнула в Антанте.

Это вступление Румынии на стороне Антанты было крайне невыгодно для нас в военном отношении.

Наличие нейтральной Румынии у нас на левом фланге вполне обеспечивало этот фланг, ограничивая в то же время наш и без того сильно растянутый фронт. Теперь это преимущество терялось и эта потеря не могла быть восполнена приращением сил Антанты румынской армией, ибо хотя численность этой армии и равнялась нескольким стам тысячам человек, но она была крайне плохо подготовлена в боевом отношении, а моральная устойчивость ее была весьма слаба.

А то и другое вызывало в будущем необходимость сильной поддержки румынской армии нашими войсками.

Это сознавал отлично начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев, который всем своим влиянием и своим авторитетом боролся против вступления румын на нашей стороне.

Но союзники наши и особенно Франция настаивали на этом: они опасались, что в противном случае Румыния добровольно или под давлением присоединится к Австро-Германии.

Однако опасения эти были неосновательны.

От добровольного присоединения и, таким образом, к сохранению нейтралитета Румынию можно было бы удержать, обещая ей все то, что ей было обещано и за выступление против четвертного союза.

Насильно Австро-Германцы не стали бы это делать, ибо сражение на реке Сомме, начавшееся 1-го июля, и последующие затем атаки на других участках французского фронта в течении почти 5 месяцев настолько отвлекали внимание и силы немцев, что добровольно начинать боевые действия против Румынии, в целях заставить ее присоединиться к ним, они, конечно, не стали бы.

Вообще, присоединение Румынии к четвертному союзу вряд ли считалось тогда последним выгодно, так как немцы хорошо знали слабые стороны Румынской армии, а им довольно было забот и с Австро-Венгерской армией.

В действительности, в начале декабря 1916 года румынская армия была окончательно разбита австро-германо-турецко-болгарскими войсками, хотя эти войска были в три раза слабее румын.

Это привело к тому, что мы должны были спасать Румынию, создавши новый, так называемый румынский фронт и удлинив свое общее расположение почти на 400 верст.

Этот фронт был создан из войск других фронтов, преимущественно юго-западного, которые были таким образом сильно ослаблены. Вследствие этого, какие-либо активные операции на них и особенно у Брусилова считались совершенно невозможными.

Войскам, составляющим новый фронт, первоначально приходилось вести бой в весьма тяжелых условиях, что потребовало крайних усилий и громадных жертв.

Прикрывая живым щитом наших корпусов отходившие, совершенно расстроенные и деморализованные румынские армии, мы дали им возможность собраться в далеком тылу, где они были переорганизованы, обучены и сделаны вновь более или менее боеспособными. Все это время армии наши удерживали румынский фронт, обеспечивая восточную часть королевства от покушений врага, захватившего уже западную его часть.

Таким образом, присоединение к Антанте Румынии совершилось как бы только для того, чтоб создать нам еще одного союзника, которого нам нужно было спасать. И мы спасли его!

Наша армия исполнила и это новое возложенное на нее союзниками обязательство, как делала она это и раньше по отношению этих же самых союзников. Они знали, что это будет так, и потому, вопреки желанию России, они навязали ей нового союзника, сделав это с тем более легким сердцем, что это им ничем не угрожало, ничем их не затрудняло, а напротив, во всяком случае облегчало, так как для борьбы с этим новым членом Антанты четвертной союз должен был выделить часть своих сил, сняв их с Англо-Французского фронта.

Несмотря на тяжелое положение, в котором оказались наши армии после румынского выступления, они представляли собой все же столь могучую силу, что было вполне возможным и желательным после небольшого отдыха использовать их для производства широких активных, общих с союзниками операций.

Вследствие этого, на совещании представителей всех членов Антанты было решено весной 1917 года произвести общее одновременное наступление, в целях нанести последний и решительный удар Германии и ее союзникам.

Это наступление, намеченное на начало марта, было тщательно разработано и подготовлено и являлось бы первым, которое произошло бы при полной согласованности в действиях союзников.

Такое наступление, можно с уверенностью сказать, было бы успешным и несомненно уже к лету 1917 года привело бы к полной победе Антанты и закончило бы длившуюся уже два с половиною года беспримерную в истории войну.

Это отлично понимали не только войска на фронте, которые усердно готовились к последнему удару на упорного и искусного врага, но сознавали также и те, для которых несомненный успех этого последнего удара был нежелателен.

Наша «передовая», «прогрессивная» интеллигенция, во главе которой стояли честолюбивые и мстительные до забвения интересов Родины Милюковы и Гучковы, к которым примкнули по неразумению и глупому чванству Родзянки, а также мнящие себя государственными людьми другие члены так называемого «прогрессивного блока» Государственной Думы, — эта интеллигенция хорошо понимала, что с окончательной нашей победой над вековечным врагом Славянства, достигнутой армией, во главе которой непосредственно стоял Царь, у нас утвердится так им ненавистный «Царизм», и что только одно наше военное поражение может устранить этот «царизм» и дать им возможность захватить власть в свои руки.

Эти-то господа, пользуясь при их содействии широко распространенной уже раньше противоправительственной пропагандой на фронте и в тылу через посредство земского и городского союзов и военно-промышленного комитета, искусственно вызвали так названную ими «Великую, бескровную революцию», которая вскоре развалила и армию и все Государство.

Конечно, при таких условиях предполагаемого общего наступления не могло быть, и напротив того, естественным последствием его могло быть только поражение. Но это поражение понесла уже не Императорская Русская армия.

Лишенная того основания, на котором она была построена; того цемента, которым она была спаяна в одно могучее монолитное целое; тех идей и тех чувств, которыми она руководилась в течение более двухсотлетнего своего существования в своих деяниях на пользу своей Родины; того знамени, на котором все это было выражено эмблемами, содержащими понятия о вере, Царе и Отечестве — русская армия сначала растерялась, пришла в недоумение, затем опьянилась до потери сознания неумеренной дозой свободы, навязанной ей революцией, и, наконец, обезумевшая, разложилась и самоуничтожилась. С исчезновением Императорской Русской армии вскоре исчезла не только Императорская, но и вообще Россия.

Пользуясь этим, наши прежние союзники, наши недавние боевые соратники стараются забыть, что достижением окончательной победы в Мировой войне они обязаны героическим деяниям русской национальной армии; что их нынешнее благополучие в значительной степени построено на священной крови русского солдата и русского офицера; что самим своим существованием в настоящем виде они обязаны жертвам русского народа.

Но можем ли мы забыть это?

Забывая о своем долге перед Россией, русским народом и русской армией, члены большой и малой Антант один перед другим, стараясь не опоздать и пренебрегая всеми нравственными стимулами, торопятся предложить свое признание врагам неоднократно спасавшей их национальной России.

Но можем ли мы простить это?

Чтобы, совершив это злое дело, впоследствии не быть перед кем-либо ответственным за него, спасенные и возрожденные нами народы стремятся вместе с III Интернационалом, этим истинным распорядителем судеб того, что некогда носило священное для нас имя России, окончательно уничтожить все остатки национальной России, всех и все то, что может способствовать воссозданию великой нашей Родины.

Но можем ли мы мириться с этим?

Конечно нет, нет и нет!

Мы не можем забыть, что в Мировой войне погибло до 5 млн наших отцов, братьев и сынов. Мы не можем простить черной неблагодарности наших друзей и союзников. Мы не можем мириться с заколачиванием осинового кола на могиле нашей Родины.

Вместе с тем, мы горячо верим, что воскреснет безмерно любимая нами Россия, что мы дождемся возрождения национальной русской армии с ее возвышенными священными традициями, ее беззаветной храбростью и бесконечной самоотверженностью; и мы убеждены, что восстановленная национальная Россия захочет и сможет потребовать с ответу блудных сынов своих и всех тех, за кого так обильно во время Мировой войны лилась русская кровь и кто теперь забыл об этом и коварно изменил нам. И верим мы — справедливо рассудит она всех, восстановив ту высшую правду, которая исчезла в мире с исчезновением Императорской России.

«Мне отмщение и аз воздам».

(19 декабря 2008 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов