25 января 2020 г.

Новые статьи:

Общество
Дмитрий Волков
Смертный выбор
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Общество
Вадим Колесниченко
Концепция тотальной украинизации. Анализ
Общество
Александр Каревин
Житие «святого» Иуды
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Общество
Владимир ГОРЯЧЕВ
Политическое и правовое учение преподобного Иосифа Волоцкого
Общество
Сергей ГРИНЯЕВ, Александр ФОМИН
Иерархия кризисов
 
 
 

Статьи: Государство

Алексей Величко
Политический идеал Византии

Величко Алексей Михайлович — юрист и политический публицист. Родился в 1963 году. Окончил Ленинградский государственный университет. Доктор юридических наук. Автор четырех книг и более 50 статей.

Как известно, великая имперская культура Византии не создала писанной конституции, где были бы законодательно закреплены основные политические принципы, которым Империя оставалась верна в течение всего своего тысячелетнего существования. Конечно, их содержание не оставалось неизменным и варьировалось в зависимости от времени и обстоятельств. Но никогда Империя не отказывалась от того политического идеала, который, может быть, еще несколько неосознанно, приоткровенно был сформирован уже с IV века. Вспомнить политический идеал византийской имперской православной государственности будет совсем не лишним в наше время идеологической сумятицы. Исторические примеры, приводимые по тексту, позволят читателю самостоятельно оценить то величие и красоту ушедших политических образов, которые скрываются за внешними формами.

I. Теократическое государство и государственная Церковь

В первую очередь Византия являлась государством теократическим, и эта главная, доминирующая черта, обусловившая остальные индивидуальные особенности Империи. Главная цель ее существования заключалась в том, чтобы нести веру Христову по всему миру, укреплять Церковь и жить по Евангелию. Остальные задачи государства, принципы организации его политической системы и социальной жизни неизменно вытекали из этой высокой цели. Очевидное подтверждение этому можно обнаружить в императорских актах, в которых недвусмысленно указывается, что являлось предметом постоянной заботы верховной власти.

«Состояние нашего государства, — писали императоры св. Феодосий Великий (379–395) и Валентиан к Александрийскому архиепископу Кириллу, — зависит от образа богопочтения, и у них много общего и сродного: они поддерживают одно другое и каждое из них возрастает с успехами другого, так что истинное богопочтение светится правдивой добродетелью, а государство цветет, когда соединяет в себе то и другое… Всем известно, — продолжают они, — что состояние нашего государства и все человеческое утверждается и поддерживается благочестием к Богу… Получив по Божественному промышлению царство, мы должны прилагать величайшую заботливость о благочестии и благоповедении наших подданных… Вся наша надежда и крепость нашей империи зависит от православной веры в Бога и от ваших, епископов, святых молитв»1. Император св. Юстиниан Великий (527–565) говорил отцам Пятого Вселенского собора: «Доставлять мир Святой Церкви Божией — было всегдашней заботой православных и благочестивых императоров, предков наших»2.

В Типосе — вероисповедальном эдикте 648 г. императора Константа II (641–668) также проявляются типичные для византийских императоров мотивы. «Так как мы привыкли, — гласит указ, — употреблять всякое старание о том, что служит благосостоянию нашего христианского государства, и в особенности о том, что касается непреложного христианского учения…» И далее следует текст указа3.

«Признавая началом, основанием и непреоборимым оружием нашего царства веру, — писал император Зенон (474–491), — которая в истине и правде утверждена наитием Бога 318 Святыми Отцами Собора, состоявшегося в Никее, и подтверждена Святыми Отцами в числе 150 на Соборе в Константинополе (имеются в виду Первый и Второй Вселенские соборы. — А.В.), мы днем и ночью, речью и законами ревностно преследуем одну цель, чтобы всюду Апостольская и Кафолическая Церковь, мать нашего царства, множилась в мире и согласии»4.

«Всегда имея высокую заботу, — говорят императоры Лев III Исавр (717–741) и Константин V (741–775) в своей Эклоге, — о том, чтобы по воле свыше вверенное нам ромейское государство, правильно совершающее служение Пребожественной и Блаженной Троице и живущее согласно с божественными Ее заповедями, мирно и безмятежно пребывало в благоустройстве, мы, отвергнув всякую беспечность в жизни, охотно предпочли постоянно бодрствовать в заботах и приняли на себя и ночью, и днем всякий труд, склонившись в этом отношении идти преимущественно путем спасения, в самой высокой степени служить Всемогущему Царю, даровавшему нам венец, и подвергнуться Его человеколюбивому попечению»5.

Империя есть прообраз Царствия Божьего — это непреложная истина для Византии. И эта идея настолько была глубоко укоренена в греческом правосознании, что однажды представители народа потребовали от императора Константина IV Погоната (668–685) законодательно оформить права на императорский трон его братьев Тиберия и Ираклия, ссылаясь на трехипостасность Бога. «Мы верим во Святую Троицу и идем венчать на царство троих», — заявили они, по словам древнего историка6.

Во имя защиты Церкви Византией велись многочисленные войны. Причем обеспечение вероисповедальных прав христиан, живших на территории других государств (в первую очередь языческой Персидской империи, Арабского халифата), являлось едва ли не непременным условием перманентно заключаемых мирных договоров, особенно, конечно, после успешных войн. Признавая своей главной целью распространение веры в Спасителя, императоры очень многое делали для поощрения миссионерской деятельности пастырей Церкви. Блистательные картины в этом отношении демонстрирует св. Юстиниан Великий, который неоднократно направлял по просьбе языческих вождей и царьков епископов для крещения их подданных, а сам выступал в качестве восприемника (крестного отца) правителей от св. купели. Так, по словам древнего историка, он благосклонно принял просьбу о крещении со стороны Гретиса, царя геруллов, а несколько позже аксукского царя Адада7. И его пример отнюдь не составлял исключения. Именно благодаря Империи и проводимой ею активной миссионерской деятельности приняли крещение Русь и Болгария, Хорватия, Сербия и Грузия, многие другие народы.

Само законодательство Империи, выросшее на почве римского права, постепенно начинает менять свои черты, вследствие чего римские традиции и институты испытывают внутреннее изменение, максимально адаптируясь к христианским истинам. В частности, как отмечают правоведы, законодательство св. Юстиниана Великого еще испытывает серьезное влияние со стороны языческого римского права. Но уже при императорах-иконоборцах (Льве III Исавре и Константине V) в законодательство вносится множество начал, решительно расходящихся с древним римским правом8. Как отмечает Н.С. Суворов (1848–1909), именно у императоров Исаврийской династии проявляется решительное стремление провести церковные воззрения и требования в светское законодательство9. Еще более последовательные шаги были сделаны впоследствии императорами-македонцами10.

Сама Церковь приняла государственные формы, не утрачивая, однако, при этом своей сакральной природы. Что следует понимать под государственной Церковью применительно к Византии? Православное вероисповедание признается общегосударственным вплоть до того, что иноверцы, а тем более еретики, лишаются части публичных прав и не признаются гражданами Империи. Церковь становится государственным учреждением и активно участвует в решении общегосударственных вопросов. А государство в свою очередь активно регулирует вопросы внутрицерковного быта, касаясь и содержания догматических вероопределений. Иными словами, государство становится органом Церкви, а Церковь — органом государства. Это и есть образец подлинной, неслиянной «симфонии» Церкви и политического союза.

Вследствие признания за государством функций защитника веры кардинально меняется весь быт древней Церкви. Даже сужается круг церковных наказаний, поскольку преступления против веры, к которым относились ереси и расколы, становятся отныне уголовными преступлениями, за которые следует наказание со стороны верховной власти. Императорские законы касаются самых разнообразных сфер деятельности Церкви, причем довольно часто их составителями выступали духовные лица11. Империя жила Православием, и императоры были убеждены в том, что от чистоты учения и целостности Церкви зависит и благосостояние государства. Поэтому нет ничего удивительного в том, что верховная власть столь ревностно относилась к своим обязанностям по защите веры и нисколько не сомневалась в праве (обязанности?) принимать участие в решении церковных вопросов.

С другой стороны, уже во времена святого и равноапостольного императора Константина Великого (324–337) епископы осуществляли некоторые государственные функции, а по мере того как христианские идеалы все более проникали в общественное сознание, целые виды судебных споров были перепоручены духовному суду епископов12. Епископы при христианских императорах получили право участвовать в отправлении правосудия в качестве делегатов по поручению императора или магистратов, а также в качестве лиц, осуществлявших контроль за ходом правосудия13.

Но признание Православия государственным вероисповеданием не приводило к появлению тоталитарных методов христианизации населения. Теократический облик Империи, господствующее положение в ней Православия не означали непременного лишения язычников и иноверцев свободы вероисповедания. В этом отношении политика императоров, с одной стороны, основывалась на четких и определенных принципах веротерпимости, очевидно имеющих своим источником убеждение христиан о невозможности принудительно, силой привести к Христу. С другой стороны, вероисповедальные мероприятия власти очень точно ориентировалась на политические реалии. Традиция крайне бережного отношения к государственному культу Древнего Рима, сохраненная в Византии, подразумевала необходимость оказания активной государственной помощи Церкви. В противном случае религиозные волнения и богословские споры несли угрозу единству Империи и политической стабильности14.

Впервые свобода совести была провозглашена в 313 г. Миланским эдиктом св. и равноапостольного императора Константина Великого. «Постановили мы, руководясь здравым и правильнейшим рассуждением, принять такое решение, чтобы никого вообще не лишать свободы той религии, какую он сам считает наилучшей для себя», — говорится в тексте документа15. Историки отмечают одно немаловажное обстоятельство: религиозный плюрализм, объявленный эдиктом, противоречил традициям Рима, где религиозный культ имел государственное значение. Но внешнее противоречие — свобода совести и потребность в наличии государственного культа, на место которого очень скоро придет христианство — разрешилось просто. Еще не крещенный и даже не оглашенный, св. Константин Великий, не желающий применять насилие над духом своих подданных, фактически сделал все для того, чтобы естественное превосходство духа и слова Православия над другими религиями при отсутствии внешних стеснений вскоре завоевало доминирующие позиции16.

Здесь нам дается замечательный пример того, как можно свободу вероисповедания совместить с покровительством власти определенной религии. То, что христианство не насильственным путем завоевало Империи, но в силу естественных причин получило поддержку со стороны подавляющей части населения, легко обосновать хотя бы на примере кратких лет царствования императора Юлиана Отступника (361–363). Будучи убежденным язычником, он предпринял решительные меры по борьбе с христианством, но широкого сочувствия у своих подданных не вызвал. После его смерти христианство очень быстро восстановило утраченные позиции. По словам современников, смертельно раненный царь перед своей кончиной произнес: «Ты победил, Галилеянин!»

Отметим и некоторые тонкости, которыми сопровождалось покровительство Церкви со стороны св. Константина. Опасаясь «ревности не по разуму» некоторых христиан, усмотревших в новых веяниях войну язычеству, св. Константин в 324 г. издал еще один эдикт, в котором обратил внимание на малоценность и непрочность вынужденных насилием обращений в новую веру. К свободе убеждений язычников он относился с самой широкой терпимостью. Но совсем не так обстояло дело с еретиками. Избегая первоначально вмешательства в область религиозных догматов, желая мира в Империи, св. Константин, тем не менее, по просьбе архиереев и в целях спокойствия Церкви и государства вскоре был вынужден принимать меры против донатистов, а позднее ариан17.

Столь существенное различие политики государства по отношению к язычникам и еретикам на самом деле легко объяснимо. Для христианского сознания язычник — человек, еще не просвещенный светом Евангелия. Он руководствуется «законом совести», запечатленным, по словам апостола Павла, в душе каждого из нас. Поэтому достаточно было запретить самые негативные, уродливые формы и обряды языческого культа, чтобы постепенно, шаг за шагом, благодаря активной миссионерской деятельности пастырей и привлекательности христианской культуры, приобщить к Церкви языческие массы. Другое дело еретики и раскольники. Они уже состоят в Церкви (или состояли в ней), поэтому своей деятельностью они угрожают самому существованию, целостности вечного духовного союза. Они — отступники, услышавшие Слово, но отвергшие Его. В этой связи с еретиков и раскольников был особый спрос, и на них налагались наиболее суровые наказания. Помимо этого, нетрудно обнаружить в чертах такой вероисповедальной политики государства те принципы, которыми и ранее руководствовалось Римское государство. Оно вполне допускало местные верования, но беспощадно боролось с теми, кто выступал врагом государственного культа. Православная империя, и особенно на первых порах своего существования, не смогла и не желала вносить в эти вопросы что-то кардинально новое, хотя, безусловно, методы борьбы с еретиками носили куда более мягкий характер, чем это демонстрировали столетия гонений на христиан.

Эта линия поведения в целом четко соблюдалась и впоследствии. И хотя некоторые исследователи полагают, что «язычеству не дали умереть естественной смертью» и государство применяло к язычникам довольно суровые меры, вынуждающие их принять христианство, но это далеко не так. Еще долго после смерти первого христианского венценосца язычество доминировала как на западе, так и на востоке Империи. Не только население Антиохии, но также жители Рима и других городов Италии, Испании, Германии были язычниками. Армия практически вся была заполнена язычниками, Сенат долго не желал вынести из своих помещений изображения языческих богов, и только в 375 г., через 38 лет после кончины св. Константина, юный император Западной части Империи Грациан (375–383) публично сложил с себя титул pontifex maximus.

Борьба с язычеством предусматривала вначале запрещение публичных обрядов и жертвоприношений, потом очередь дошла до языческих капищ, которые начали закрывать. Но примечательно, что первые законы императора св. Феодосия Великого были направлены не против язычников, а против христиан-отступников, принимавших участие в языческих обрядах. Законом от 381 г. отступникам было запрещено завещать свое имущество. Затем царь запретил язычникам принуждать христиан к отправлению своих обрядов; были введены некоторые ограничения для государственной службы: правители провинций обязывались к уплате штрафа за посещение капищ. Кто желал быть близок к императору, тот должен был стать христианином. Кстати сказать, исследователи приводят точные свидетельства тому, что приписываемый св. Феодосию Великому указ о закрытии языческих капищ на самом деле ему не принадлежал и был принят гораздо позднее18.

Указом императора Аркадия (395–408) от 396 г. были отменены всякого рода привилегии, которыми языческие жрецы пользовались по старому законодательству19. Но и это еще не являлось окончательным поражением язычества. Достаточно вспомнить, что последние языческие школы были закрыты только при св. Юстиниане Великом, а жена императора св. Феодосия II Младшего (408–450) св. Евдокия до замужества была язычницей и носила имя Афинаиды20. Кроме того, на протяжении многих веков Империя неизменно пользовалась услугами солдатнаемников, например славян. Поэтому очевидно, что тотальные методы физического принуждения к язычникам были едва ли возможны.

Но как при св. Константине, так и при других императорах еретики подлежали поражению в гражданских правах. Уже св. Феодосий I впервые законодательно, указом 380 г., установил отличие христианина от еретика, подразумевая под первым исключительно сторонника Никейского вероисповедания и запрещая последним называть свои собрания Церковью. Как замечает А.А. Васильев (1867–1953), св. Феодосий первый от лица государей регламентировал кодекс христианских истин, обязательных для подданных21.

Вопрос о возможности применения принудительных мер к еретикам и язычникам решался в древней Церкви неоднозначно. Например, блаженный Августин полагал, что поскольку Церковь является не только Богом установленным учреждением (помимо Церкви, добавим мы, существует еще и государство, и семья, и другие общественные союзы), но учреждением исключительным, так что добродетель и блаженство людей зависят целиком от принадлежности к истинной Церкви и от принятия ее веры, то не только можно, но и должно противопоставить силу врагам этой Церкви, которые нападают на нее, приносят ей ущерб, силятся помешать ее дальнейшему распространению. Поэтому христианин — глава государства не может быть индифферентным к проблемам Церкви, но обязан бороться с еретиками. Римский папа св. Лев I Великий (440–461) хотя и утверждал, что Церкви не приличествует проливать кровь, но хвалил государей, которые своими уголовными законами побуждают многих еретиков обращаться к истинной вере22. Нередко, признав еретическими те или иные воззрения и их родоначальников, епископы отправляли судебные приговоры императорам не только с просьбой их утверждения, но и для присовокупления к церковным наказаниям и государственных. И, как правило, императоры охотно шли навстречу Церкви, налагая на виновных такие наказания, как сожжение еретических книг; запрещение еретикам собраний; увеличение государственных налогов; лишение общественных должностей; изгнание из Константинополя; ссылка23.

Иноверцы имели определенные преимущества в отношении к еретикам: за исключением отдельных случаев Империя не осуществляла запретов даже в отношении свободы лиц иудейского вероисповедания — наиболее традиционного врага Церкви. Конечно, миссионерская деятельность иноверцев была строго запрещена в Византии, они также испытывали некоторые неудобства, связанные с ограничениями по выбору профессии (хотя одной из разрешенных для иудеев профессий являлась такая уважаемая деятельность, как адвокатская), но не более того. Редкие гонения на них вызвались, как правило, попытками измены и предательства с их стороны и открытыми выступлениями против православных христиан, как, например, во времена св. императора Феодосия I Великого или при Ираклии Великом (610–641). Эпизоды, когда при Ираклии Великом, Льве III Исавре, Василии I Македонянине (867–876) и Льве VI Мудром (886–812) евреи и другие иноверцы принуждались к крещению, были чрезвычайно редки и, в общем, не характерны для вероисповедальной политики Константинополя.

Нельзя, конечно, сказать, что отношения между государством и Церковью носили идиллический характер. Нередко Церковь испытывала на себе тяжелую руку императоров, искренне заблуждавшихся и полагавших истину Православия в той или иной ереси и применявших жесткие, а порой и жестокие меры к тем, кто не был согласен с «мнением большинства» (св. Максим Исповедник). Бывало и так, что верховная власть откровенно тяготилась чрезмерной опекой отдельных архиереев (патриархи Михаил Керулларий, Исаия). Но в целом, как удачно выразился один автор, «Церковь не механически, но творчески, как живой, саморазвивающийся организм, относилась к предлагаемому ей государством юридическому материалу, в виду сооружения своего собственного здания и по своим собственным планам и мысли. А потому она с решительностью отвергала все, что противоречило ее основным началам, шло вразрез с ее собственными целями»24. А благо Церкви для Византии всегда являлось высшим благом.

II. Империя

Если определять империю как особую форму государственного устройства, то назвать внешние признаки ее не составит особого труда. Империя — это государство, объединяющее в своих обширных границах множество наций или народов, подчиненных единой власти и закону. Но такое определение, очевидно, будет носить только поверхностный характер — можно назвать десятки государств, отвечающих подобным критериям, но империями, тем не менее, не являющихся и никогда не заявлявших такого рода претензий. На самом деле, по существу, империя — это всегда заявка нации на некий вселенский масштаб деятельности, способность такого государства выполнять общемировые задачи, убежденность в том, что идея, имперский дух, которым дышит данное политическое образование, имеет универсальное значение. Именно такие внутренние черты и демонстрировали в истории все известные империи. Однако и среди них империи православные — Византия и Россия — обладают совершенно специфическими свойствами, особенности которых основываются на теократическом, или, чтобы быть более точным, православном характере тех начал, которые они реализовывали в мире. Ведь совершенно очевидно, что Римская империя языческих времен, Священная Римская империя германской нации, Германская, Французская или Британская, не говоря уже о современной «Американской империи», совершенно различаются от них по своим идеям, методам действия, духу.

Византия могла существовать и действительно закончила свои дни именно как Империя, то есть всемирное государство, мировой центр Православия в частности и христианской культуры в целом, хотя политические ее границы к моменту падения Константинополя (1453 г.) сузились до нескольких областей вблизи города. Исторически Византия всегда признавала себя Всемирной Римской империей, даже не преемником римской языческой государственности, но обновленной христианским духом Ромейской державой, хотя этнический состав государства существенно изменился и Запад небезосновательно, исходя из господства греческого элемента, называл ромеев «греками».

Как Церковь объемлет собой весь мир и может быть только Церковью Вселенской, так и православное государство, хранитель веры и благочестия, могло быть, повторимся, только всемирным. Еще для Рима в период господства языческих императоров было весьма характерно понимание Империи как универсального государства, объединяющей под властью одного самодержца все страны и народы. Эта доминирующая черта заиграла новыми красками после воцерковления Империи. Даже после завоевания территорий Иерусалимского, Антиохийского и Александрийского патриархатов арабами, а потом турками византийский император по-прежнему назначал на вдовствующие кафедры архиереев, а каноническая территория Восточной Церкви распространялась и на эти области. Акты, принятые Константинопольскими соборами или Синодом, Вселенским патриархом либо императором, также подлежали безусловному исполнению христианами, проживающими на этих территориях, принадлежащих Православной Церкви.

Формальное разделение некогда монолитной Римской империи на Западную и Восточную части не следует воспринимать как распад государства на вотчины или наделы. Реформа императора Диоклектиана (IV в.), разделившего еще в то время языческую Империю на несколько частей, касалась лишь вопроса оптимизации административного управления, не затрагивая при этом основу основ римской государственности — ее имперскую идею. Св. и равноапостольный Константин Великий, произведший административное разделение Империи на Западную и Восточную части, также руководствовался не сепаратистскими настроениями, но исключительно административной необходимостью. Империя была эпицентром всей цивилизации, тем источником, из которого щедро черпали для себя религиозные, политические, правовые идеи и западные государства, и восточноевропейские. Империя мыслилась древним сознанием только в единственном числе, никакой альтернативной империи, кроме уже существующей Римской, быть в принципе не могло. Поэтому в течение длительного времени Западная часть Римской империи считалась органической частью Византии. Западные и восточные императоры (или соимператоры) активно участвовали в решение военных и религиозных проблем, вполне резонно полагая, что их решения касаются жизни всей Империи в целом. Когда Аркадий был объявлен властителем Востока, а Гонорий — Запада, обе половины Империи при всей раздельности их существования не представляли собой самостоятельных государств. Законы по-прежнему издавались от имени обоих императоров.

Империя являлась воплощением идеи единства христианского мира, а императоры — его главы25. Время и фактические события, вследствие которых границы Империи постоянно изменялись и, как правило, в сторону уменьшения территорий, не смогли, тем не менее, убить имперскую идею. Она настолько глубоко укоренилась в византийском сознании, что многие императоры вели длительные и тяжелые войны, преследуя своей целью восстановление целостности некогда обширнейшей державы мира. При св. Юстиниане Великом Империя, хотя и ненадолго, едва ли не восстановила свои прежние владения. И историк особенно отмечает то обстоятельство, что эти войны, вследствие которых от ариан были освобождены обширные территории, носили религиозный характер26. При последующих императорах — Ираклидах, Македонцах — идея восстановления единой христианской Империи являлась неизменным мотивом внешней политики византийских василевсов. А император Мануил I Комнин (1143–1180) гордился, когда его называли «новым Юстинианом». Он тоже мечтал о присоединении Италии к Византийской империи и даже замышлял снова сделать Рим столицей империи27.

И надо сказать, очарование имперским идеалом было настолько велико, что под его действие подпадали даже варвары. В те времена, когда вследствие «великого переселения народов» Империя подвергалась многочисленным вторжениям со стороны диких племен, ни один из захватчиков не решался примерить на себя императорскую корону. Германский вождь Одоакр (или Одовакар), низложивший в 476 г. юного императора Западной части Империи Ромула Августа, отослал знаки императорского достоинства в Константинополь и сам стал править Италией. Но вместе с тем он инициировал обращение римского сената к императору Восточной части Империи Зенону, в котором содержалось уверение в отсутствии необходимости для Италии «своего» царя. Таковым, по его мнению, является уже сам император Зенон, как автократор и единый самодержец всей Империи. Далее Одоакр просил даровать ему титул римского патриция и законные полномочия по управлению фактически завоеванной им страной, что и произошло на самом деле28.

Конечно, здесь играла роль и высочайшая культура Византии, которой стремились не только подражать, но и за которой легко признавали первенство. Вообще, следует отметить, что указанная ситуация повторялась впоследствии не раз. И очень многие вожди варваров, реально способные покорить или отторгнуть от Империи значительные территории, признавали себя вассалами императора и поселялись на отведенных для них местах, постепенно становясь ромеями.

Очень живописно проявляется идея имперского универсализма в период царствования иконоборцев, когда в лице Карла Великого Империя обрела серьезного конкурента на Западе. Завоевав практически все бывшие западные владения Византии, германский король крайне заинтересовался возможностью стать во главе Империи, тем более что римские папы, активно противоборствовавшие императорам Исаврийской династии, не признавали за ними, как еретиками, царских достоинств. Вроде бы при определенном желании императорский трон можно было считать вакантным, поскольку в это время на престоле восседали св. Ирина (единоличное правление 797–802) и малолетний Константин VI (780–797). Придворные круги германского короля пространно обосновывали права Карла на занятие престола, ссылаясь на невозможность женщине стоять во главе Империи.

Первоначально возникла идея брака между дочерью Карла Великого юной Ротрудой и Константином VI. Как представляется, при реализации этого проекта вполне могла возникнуть ситуация с несколькими императорами (Ирина, Карл, Константин, Ротруда), впрочем, вполне типичная для византийского монархизма. Однако план воссоединения различных частей Империи был сорван в силу политических обстоятельств. Желая упрочить свой статус (а к этому времени Карл Великий при всем своем могуществе являлся по титулу всего лишь римским патрицием29), германский король пошел дальше. Но и коронация римским папой Львом III (795–816) Карла как императора (800 г.) еще не приводила автоматически к полному разрыву с Востоком и созданию альтернативной империи. И римский папа, и король преследовали свои политические цели, не более того; другое дело, что эти цели не совпадали. Не случайно сразу после коронации в Константинополь отбыло посольство Карла к св. Ирине с предложением заключить брачный союз. Но к этому времени императрица вследствие придворных интриг уже была отставлена от трона. И только тогда возникает альтернативное государство — Священная Римская империя германской нации, разделившее некогда единый христианский мир на две части30. Тождество между двумя государствами и образующими их идеями было очень велико. Обе империи объединяли обширные территории, обе являлись христианскими державами, и по аналогии с византийским императором Карл принял на себя попечение о Вселенской Церкви, центр которой для Западного мира находился в Риме.

Естественно, Империя не приняла этого титула, хотя, занятая войной со славянами и арабами, св. Ирина не направила официальных протестов против явно незаконного, с точки зрения византийцев, акта коронации Карла. Позднее греки не раз противопоставляли обычную византийскую церемонию провозглашения лица императором и его венчание, где патриарху отводилась констатирующая роль, с особенностями коронации Карла Великого, где инициатива всецело принадлежала римскому епископу. По их мнению, императорское величие было унижено подчинением его папской власти. Очевидно, эти же мысли посещали и самого Карла, поскольку в дальнейшем при коронации своего сына Людвига он предложил ему самостоятельно возложить на свою голову корону, не передавая ее в руки папе31.

Распространение имперской идеи не ограничивалась только территорией Византии. Помимо областей, непосредственно входивших в границы Империи, Византия имела многочисленных вассалов, признававших над собой власть императора. В Италии наиболее верным и послушным вассалом империи была Венеция, где также преобладали этнические греки. Императоры доверяли венецианцам надзор за порядком на Адриатике, а с конца X в. (992 г.) предоставили им значительные торговые привилегии. В Южной Италии особенно тяготели к Византии республики Неаполь, Гаэта и Амальфи. Лангобардские государи Салерно, Капуи и Беневента хотя и не были столь надежными вассалами, в целом приняли византийский протекторат. На северо-западе Балканского полуострова и по всему побережью Адриатического моря союзниками Империи, особенно против болгар, были славянские государства Хорватия и Сербия, обращенные Василием I Македонянином в христианство и подчиненные Византии. На востоке, на берегу Черного моря, Херсонес служил ценным наблюдательным пунктом, проводником политического и экономического влияния на хазаров, печенегов и русских. На Кавказе правители Алании, Абхазии, Албании гордились тем, что носили византийские титулы и получали от Византии субсидии. Наконец, особенно значительной была роль Армении, которая стабильно снабжала Империю императорами, солдатами и полководцами32.

Как государство, включавшее в себя невообразимое множество различных народов, Империя тем не менее оставалась унитарным государством с широкими автономиями. Правда, везде царил единый закон (как императорский, так и церковный), однако быт и привычки, открыто не вредившие христианскому строю, сохранялись в почти полном объеме. История не оставляет нам следов явно выраженных межэтнических конфликтов, хотя, конечно, особенно на первых порах перерождения языческой империи в христианскую державу, различные партии, строившиеся по этническому принципу, пристально следили за честолюбивыми попытками конкурентов взойти на престол. Известно, например, насколько велико было в IV в. влияние готского, германского элемента в жизни Империи. Как следствие, это вызвало целый ряд придворных комбинаций, преследовавших своей целью недопущение иноплеменников к высшим государственным должностям33. Ситуация усугублялась еще и тем обстоятельством, что готы в подавляющей массе являлись арианами и потому едва ли могли подходить для управления православной Империей34.

В последующем Империи пришлось пережить аналогичную историю с исаврами, которые при императоре Зеноне заняли высшие должности35. Но постепенно проблема инородцев утрачивает свою актуальность при неизменно разнородном этническом составе государства. Это проявилось, в частности, в том, что императорский титул носили не только представители древних римских родов, но и армяне, испанцы, германцы, исавры, славяне, хазары, греки, фракийцы и т.д. Естественно, что приход к власти того или иного императора едва ли не автоматически означал назначение на главные государственные должности его родственников, близких и знакомых, объединявшихся в виде определенной придворной партии. Но, повторимся, это никогда не связывалось с какой-либо определенной сепаратистской идеей.

Безболезненность процесса ассимиляции обусловлена, без всякого сомнения, Православием как государственным вероисповеданием. Историки нередко и совершенно обоснованно отмечают, что в Византии Православие заменяло собой национальность. Народы, жившие на территории Империи или вблизи ее границ, власти пытались обратить в Православие посредством широкой миссионерской деятельности36. При этом верховная власть делала все возможное для того, что соединить общеимперские начала с местными, национальными традициями.

Так, в актах Константинопольского собора «в святой Софии» 879 г. появляются уже новые епископства со славянскими названиями, как епископства Моравии, Эзера, Другувитов, а в епископальном списке Льва VI Философа присутствует целая группа таких епископств, зависящих от митрополитов Филиппополя и Филипп. Например, епископства Лутица, Великия, Смолен, Драмитца, Ионница или епископства Вундица и Хунавия, зависевшие от митрополитов Навпакта и Диррахия. Все эти новые епископства были предназначены для обращения в христианство славянских племен Македонии и Эпира. Аналогичные указания встречаются в списках епископств, подчиненных митрополитам Фессалоники и Лариссы, а для Пелопоннеса — епископств, подчиненных Патрам и Коринфу.

Примечательна и весьма характерна для понимания имперо-православной идеи следующая история. Когда Василий II Болгаробойца (976–1025) разрушил Болгарское царство, управление новыми провинциями естественно перешло к высшим византийским чиновникам. Но в завоеванной Болгарии ничто не изменилось, всюду сохранялся прежний порядок. Болгары, как и прежде, платили натуральные налоги и были подчинены византийской финансовой системе. Вследствие умелой раздачи титулов и званий верхушка болгарской знати врастала в администрацию Империи, а в результате частых браков высшие классы Болгарии сливались с византийской аристократией. Но особенно важно было то, что, несмотря на упразднение болгарского патриархата, Болгарская церковь продолжала существовать как независимый от Константинополя организм. Во главе ее был поставлен болгарский священник, а болгарское духовенство сохранило все свои привилегии. В Южной Италии многие должности императорской администрации были также поручены представителям местной знати37.

III. Император — глава Церкви

Будучи Империей-Церковью, Византия сформировала единственно возможную форму взаимоотношения между государством, олицетворявшимся с императорской персоной, и иерархией. Речь идет о признании императора земным главой Церкви, лицом, обладающим высшими управительными полномочиями во Вселенской Церкви. Это, без всякого сомнения, краеугольный камень византийской имперской православной государственности, идея, заслуживающая серьезного внимания и детального освещения. Какие были основания для признания за царским титулом таких высоких качеств? Выделим два взаимодополняющих обстоятельства.

Очевидно, что Церковь и государство по природе своей никогда не могут быть отождествлены. Церковь есть союз вечный, духовный, государство — временный и земной. Став теократическим, государство не утрачивает некую традиционную совокупность специфических признаков, целей и задач, присущих ему. Кроме этого, очевидно, что и после своего воцерковления Римское государство далеко не сразу расстается со многими дурными традициями и нравами, которые коренились в языческом сознании. Политическая деятельность, какие бы благородные цели она ни преследовала, также никогда не может быть свободной от некоторых традиционных способов их достижения, претящих духу любви, заповеданной Христом. Но даже в те времена, когда Империя признала приоритетными для себя цели Церкви, когда само государство стало воцерковленным, проблема переложения нравственных истин христианства на политическую почву не утратила своей актуальности. Члены Церкви в миру были обычными людьми, со всеми своими достоинствами и недостатками, и государство по-прежнему вело войны, преследовало преступников, решало задачи имперской политики.

По словам Спасителя, священству предоставлено особое право отпущения грехов — «что вы свяжете на земле, то будет разрешено на небе» (Мф. 18, 18). Поэтому для христианина, целью земной жизни которого является стяжание Святого Духа и вечное спасение, власть священника является безусловной. Но, как не раз замечали православные канонисты и богословы, эта власть нравственная и касается лишь вопросов спасения, не распространяясь на земные формы существования Церкви и вопросы ее организации. Обладая властью отпускать грехи, иерей не обладает юридически-властными полномочиями. Юридическая или политическая сторона жизнедеятельности Церкви может регулироваться лицами, не состоящими в клире. Церковь как бы признает за ними право осуществлять высшие управительные функции38.

Понятно, что во времена гонений христиан, когда государство являлось врагом Церкви, такое содружество верховной власти и клира было практически невозможно; этот период не случайно назван «катакомбным». Впрочем, даже тогда, если появлялась возможность, Церковь обращалась за содействием к императору-язычнику. Так, например, для разрешения спора и обеспечения решения, вынесенного Антиохийским собором против еретика Павла Самосатского, православные епископы обратились к помощи римского императора Аврелиана (III в.), который и удовлетворил их требования39. Но когда члены Церкви являются одновременно и членами единого государства, когда возникает необходимость в едином правовом регулировании жизнедеятельности обоих союзов без ущерба для каждого из них, глава государства едва ли не автоматически приобретает полномочия по управлению Церковью. Иного и быть не могло, поскольку Империя и Церковь составляли одно целое, единый организм. Поэтому провести ясную и решительную границу между светским и церковным законодательством в условиях православной Империи не представляется возможным. Правильнее даже сказать, что светское законодательство в привычном понимании было тогда принципиально невозможно.

Как лицо, не только имеющее абсолютную власть в государстве, но и являющееся органом церковного управления, император получил близкий к священству статус. Считалось, что он обладает одновременно властью политической и высшими правами от Самого Христа по защите Церкви, тем более что, согласно православному учению, всякая власть исходит от Бога. Лицо, имеющее такие обширнейшие полномочия, не может быть рядовым мирянином, это абсолютно невозможно с точки зрения внутренней логики «симфонического» единства Церкви и Империи. Если Источник власти един, если Церковь и Империя стали одним целым, то носитель верховной власти становится также единым центром всего управления — как политического, так и церковного. Мирянин же, лицо, не обладающее священническим статусом, управлять Церковью не вправе.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что верховная политическая власть в лице императора приобрела сакральные черты священства, не утратив при этом ординарных функций главы государства. Разнородные по своим природам, Церковь и Империя слились в личности императора — не только самодержца всех римлян, но и земного главы Церкви. Только император мог гарантировать взаимовыгодное существование этих разнородных, но так необходимых друг другу союзов. «Широкие права императора в делах Церкви, — отмечал Ю.А. Кулаковский (1855–1919), — не подлежали никакому сомнению еще со времени св. Константина. Церковь живет в государстве, и тем самым глава государства является главой Церкви»40.

Следует специально отметить, что вопрос о главе церковного управления не касается догматической стороны христианского вероучения, что позволяет Церкви в зависимости от исторических условий и персоналий реалистично варьировать объем церковных полномочий главы государства. Православный император имел, несомненно, более высокие полномочия по управлению Церковью, чем даже патриарх, поэтому, кстати сказать, его участие в поставлении патриарха было очень деятельным. На это обстоятельство недвусмысленно указывал Антиохийский патриарх Феодор IV Вальсамон (1186– 1203): «Императоры и патриархи должны быть уважаемы как учители Церкви ради их достоинства, которое они получили через помазание миром. Отсюда происходит власть правоверных императоров наставлять христианский народ и, подобно иереям, приносить Богу курение. В этом их слава, что, подобно солнцу, блеском своего православия они просвещают мир с одного его конца до другого. Мощь и деятельность императора касаются тела и души (человека), тогда как мощь и деятельность патриарха касаются только души»41.

Да и можно ли было, задается справедливым вопросом Н.С. Суворов, ограничивать задачи императоров попечением о телах подданных, когда сами они смотрели на себя как на служителей Божьих, получивших власть от Творца для того, чтобы воспитываемый под их влиянием род человеческий призвать на служение священническому закону и под руководством Высочайшего существа возрастить блаженную веру, охраняли истинную веру, порой даже против патриархов-еретиков, и требовали от своих подданных вести благочестивую жизнь? Церковь предоставляла императору исключительные, едва ли не абсолютистские полномочия, вменяя ему в обязанность налагать на государство церковный закон42.

В тех случаях, когда император проводил вполне православную политику, Церковь охотно признавала за ним права по регулированию своего быта и участия (порой даже на последнее слово) в вероисповедальных вопросах. Если же император принимал ту или иную ересь за истинное учение (а сознательных еретиков или ересиархов в лице императоров Византия никогда не знала), клир обычно занимал противоположные позиции. Впрочем, естественная негативная реакция не подрывала главный, базовый принцип о царе как лице, наделенном исключительными полномочиями. И даже такой великий борец за Православие, как св. Максим Исповедник, отвергавший права царей на вмешательство в деятельность Церкви, инициировал в 646 г. обращение Карфагенской церкви к императору Константу II (641–668) с настойчивой просьбой заставить Константинопольского патриарха Павла II (641–653) отречься от еретических заблуждений и прекратить соблазн, который он вносит в Церковь своими действиями43.

Поскольку же никаким юридическим актом, никакой правовой формулой невозможно канонически и абсолютно точно раз и навсегда урегулировать этот порядок вещей, решающее значение приобрела практика деятельности и монарха, и Церкви. Отсюда и та неопределенность полномочий императоров, которая позволяет широкое их толкование со стороны исследователей. Неопределенность, впрочем, часто спасительная, поскольку признание или отказ от признания за конкретным императором высших церковных прерогатив имели главную цель — благо Церкви.

Попутно отметим, что для доктрины Римо-католической церкви, напротив, характерно отождествление сакрального и юридического начал, вследствие чего право «вязать и решать», не ограничиваясь нравственной областью, искусственно было распространено на политические отношения. В последующем отождествлении Бога и папы, который признается наместником Христа, римский епископ становится источником не только всей власти в Церкви, но и в государстве. И древняя идея признания Церковью особых полномочий царя по управлению и организации ее жизнедеятельности принимает искусственные юридические черты договора, заключаемого между папой и монархом. Что из этого получилось — известно. Римская церковь фактически стала политическим союзом, конкурентом государства на властном поприще.

Священство императоров подчеркивалось различными способами. Сюда следует отнести особый обряд миропомазания на царство, с течением лет все более и более принимавшего сакральные черты, объединяющие его с епископской хиротонией. Можно вспомнить и о некоторых обычаях, напрямую касающихся физических свойств претендента на монарший престол.

Как известно, ни один император Византии не являлся калекой. Наличие на троне лица с физическими недостатками было невозможно за редчайшими исключениями, с чем, кстати сказать, и связан универсальный способ устранения конкурентов на трон посредством их ослепления или обрезания носа. И хотя этот жуткий обычай возник в гораздо более ранние времена, чем Империя приняла христианство, но невольно напрашивается очевидное сравнение, если мы вспомним некоторые ограничения, предъявляемые канонами для кандидатов в священство. В частности, 78-е Апостольское правило отстраняет от епископства слепых и глухих, «да не будет препятствий в делах церковных». По мнению А.С. Павлова (1832–1898), этот принцип распространяется и на безруких, безногих, больных эпилепсией и т.п., хотя специального правила на этот счет нет44. По крайней мере, по толкованию другого канониста епископа Никодима (Милаша) (1845–1915), для кандидатов на епископское место такие ограничения носили абсолютный характер. Если же священнослужители получили увечья уже после вступления в сан, они сохраняли свой статус до конца жизни, но не могли уже более претендовать на новые полномочия45. Если император имеет сан, подобный священническому, то царствовать, исполнять высокие полномочия калека не может. Это, конечно, только предположение, но, как представляется, аналогия здесь очевидна.

Бывало, конечно, что императоры нередко ошибались, как, впрочем, и многие епископы и патриархи. Но, с другой стороны, все догматические споры решались исключительно за счет обращения клира к царям. Так было уже и во времена Первого (Никейского) Вселенского собора, когда, осознав невозможность примирить ариан с православными, св.Константин созвал епископов и впоследствии применил меры государственной власти к еретикам. Так было и позднее. В тех редких случаях, когда императоры не решались проявить свою власть, ситуация, как правило, заходила в тупик. Наглядным примером этому может служить история с Третьим (Эфесским) Вселенским Собором, которая опять же разрешилась лишь благодаря деятельному, хотя неохотному и вынужденному, участию св.Феодосия II Младшего46. Именно мнение императоров оказалось решающим при решении многих церковных споров, в том числе между исихастами под главенством св. Григория Паламы и варламитами47.

Очевидно, что византийские императоры нисколько не сомневались относительно своих обязанностей и прерогатив. Поэтому, рассуждая в 6-й новелле о двух дарах, данных Богом, — царстве и священстве, император св. Юстиниан Великий даже не предполагал возможности их разделения. Для него это два различных вида служения, имеющие единый Источник и преследующие одну и ту же цель. Для византийских венценосцев естественной являлась мысль об обладании императором самыми высшими церковными правительственными прерогативами при том, конечно, условии, что сам василевс должен руководствоваться в первую очередь благом Церкви. Во всяком случае, св. Юстиниан искренне полагал себя главой Церкви, проводя многое время за разрешением церковных споров и отысканием доводов для отрезвления еретиков. Как следует из истории, Церковь благосклонно приняла деятельность этого царя, прославив его как святого.

Но помимо этого нельзя не принять во внимание еще одно обстоятельство. В языческом Риме существовали свои политические традиции. В отличие от многих других, отторгнутых Церковью и естественным образом прекративших свое существование, некоторые из них органическим образом сочетались с христианскими началами и имеют прямое отношение к идее монарха — правителя Церкви.

Исходным пунктом римского государственного строя всегда являлось единство власти, imperiuma. Понятие единой власти — основной принцип римского государственного права. Эта единая власть, представлявшаяся царями в древнейший период римской истории, со временем учреждения республики перешла на сенат и на разных магистратов римского народа, причем часть власти досталась и верховному понтифексу, которого при царях не было, так как ранее царство и первосвященство сливались в одном лице. Во времена республики юрисдикции первосвященника, управляющего культом, принадлежали дела об оскорблении нравственности, в том числе вопросы брака, усыновления, погребения, богослужения, наказания жрецов и весталок вплоть до смертной казни. Общие же преступления, совершаемые против религии, рассматривались ординарными судами48.

Но уже при первом римском императоре первосвященство и цензура нравов вместе с юрисдикцией вновь слились в одном лице — императоре, хотя номинально иные суды (цензоры) сохранялись еще некоторое время. Как цензор, император сосредотачивал в своих руках блюстительство над законами и нравами49. Таким образом, в императорские времена власть опять сосредоточилась в руках одного лица — императора50. Уже в те времена император олицетворял собой единство Империи и являлся центром государственной жизни, а его особа была облечена особым ореолом51. Поэтому, кстати сказать, император и именовался pontifex maximus.

Вполне естественно в духе древних традиций византийские императоры приняли на себя роль защитника Церкви хотя бы по той аналогии, что связанные с церковной жизнью вопросы имеют прямое отношение к проблемам обеспечения общественной нравственности. Здесь, без сомнения, доминировали еще древнеримские традиции. Но постепенно старые институты были заменены более высокими построениями, смысл которых, впрочем, оставался неизменным и обосновывал главное — высшие прерогативы царя по управлению Церковью. С течением времени участие императора в делах Церкви стало еще более активным. Его представители участвовали в заседаниях Св. Синода Константинопольской церкви на равных правах с епископами. То, что эти функции вытекали из сакральной природы власти царя, следует из того факта, что в отличие от других своих публичных функций полномочия по управления делами Церкви никогда не передавались царями своим подчиненным52.

Со временем эти прерогативы императорской власти отразились в довольно пространном по своему содержанию термине епистимонарх, который с XII в. сделался обычным. Филологически этот термин означает лицо, начальствующее над науками или научными занятиями и знаниями. И первоначально епистимонархом назывался особый монастырский надзиратель — будильщик, который ночью будил всю братию, начиная с настоятеля, к утреннему богослужению, а во время богослужения обходил кельи, чтобы привести в церковь опаздывающих монахов. Днем епистимонарх следил за тем, чтобы монахи не сходились для праздных слов и бездельничанья, напоминал им об их обязанностях. Из монастырской жизни название епистимонарха было перенесено на императора, но в отношении его не к монастырям, а ко всей Церкви53.

Конечно, император не мог служить Евхаристии и совершать таинства, но, как священническая особа, он входил в св. алтарь царскими вратами и принимал Св. Дары, как священник. История показывает, что первоначально христианские императоры вообще постоянно находились в алтаре во время литургической службы. И только ко времени царствования св. Феодосия Великого эта практика прекратилась54.

Признание особого статуса императора не привело к подчинению Церкви государству и утраты первосвященником своих прерогатив. В противном случае вместо «симфонии властей» мы получили бы еще один пример отождествления или полного смешения Церкви и государства. Н.С. Суворов отмечал, что, несмотря на решительное вмешательство императоров в церковные дела, порой даже тираническое, ни сами императоры, ни иерархи не доходили до мысли, что канонически главой церковного правительства должен быть именно император, а дело иерархии заключается только в том, чтобы противодействовать императорам, соединявшим политическую власть с церковным главенством55.

Древние документы дают изумительные картины признания высокого статуса императора. «Я прибыл, — писал историк Петр Сицилийский (IX в.), — по императорскому поручению в начале правления Василия I (867–886), нашего великого, избранного Богом, чудесно украшенного всеми Божьими милостями, держащего благочестиво и с любовью к Богу скипетр Ромейской, то есть самой христианской державы, который еще будет в течение многих лет управлять вместе со своими святыми сынами, нашими боговенчанными императорами, коих неизгладимая, бесконечная и вечная память да будет сохранена в настоящем и в будущем молитвами и предстательством святейшей Владычицы нашей Богородицы, присно девственной Марии и всех святых»56.

А вот слова приветствия Отцов Пято– Шестого (Трулльского) Вселенского Собора императору Юстиниану II Ринотмету (685–695 и 705–711). «Христос Бог наш… в тебе восставил нам мудрого кормчего, благочестивого царя, поистине защитника, взвешивающего речи на суде, хранящего истину в века, творящего суд и правду посреди земли и шествующего непорочным путем (выделено мною. — А.В.); которого мудрость, выносивши во чреве и прекрасно повивши добродетелями, вскормивши и облачивши и исполниши Божественного духа, поставила оком вселенной, ясно освещающим подданных чистотой и блеском ума; которому Христос вручил Свою Церковь и научил днем и ночью размышлять о ее законе к усовершению и назиданию людей подчиненных… Ты определил собраться сему святому и Богоизбранному Вселенскому Собору, дабы собранием в одном месте и единомыслием многих было исправлено у тебя должным образом то, что составляет предмет заботливости»57. В этих славословиях отчетливо заметно сравнение царя со Христом, о Котором во втором антифоне, включенном в состав литургической службы, звучат следующие слова: «Хранящего истину в век, творящего суд обидимым, дающего пищу алчущим». Само словосочетание «шествующего непорочным путем», очевидно, едва ли применимо к людям, но только к Богу.

Но Константина V Копронима (741–775), активно проводившего иконоборческую политику, называли и «многоголовым драконом», и «жестоким преследователем монашеского чина», и «Иродом»58 . Императоры св. Феодосий Великий, Иоанн I Цимисхий (969–976), Лев VI Мудрый, Алексей I Комнин (1081–1118), Михаил VIII Палеолог (1261–1282) подвергались публичным церковным наказаниям, которые, конечно, были крайне неприятны для них. А император Андроник II Палеолог (1282–1328) не решился предать земле по церковным обрядам своего отца Михаила VIII, виновного в подписании Лионской унии (1274 г.) с римский папой59. Император, при котором византийцы вернули Константинополь и который приложил невероятные усилия по восстановлению расколотой и расчлененной крестоносцами Империи, был тайно зарыт в землю вдали от людских глаз без каких-либо почестей.

Только за счет признания священнического достоинства у царей как земных глав Церкви и можно объяснить тот факт, что нередко архиереи и канонисты вообще высказывали мысль о неподчинении царя церковным правилам. Как правило, в таких случаях хрестоматийно приводят в качестве примера (обычно негативного) классические тексты Антиохийского патриарха Феодора Вальсамона и архиепископа Болгарского Дмитрия Хоматина (XIII в.). Но как не вспомнить св. преподобного Феодора Студита (759–826), который жаловался римскому папе Льву III, что Отцы Седьмого Вселенского Собора постановляют, будто божественные законы не распространяются на царей? А при императоре Никифоре I (802–811) восточные иерархи в одном из посланий обосновывают такую позицию следующими соображениями: «В отношении к царям нужно не обращать внимания на законы евангельские… Кто же законодатель для царя?.. одно из двух: или царь есть Бог, ибо только Божество не подлежит закону; или будет безначалие и восстание»60.

По поводу гневного возражения, сказанного ерисиархом Донатом чиновникам императора Константа (337–350): «Какое дело епископам до императорского двора, какое дело императору до Церкви», св. Оптат Милевский ответил: «Не государство находится в Церкви, а Церковь в государстве, то есть в Римской империи. Над императором нет никого, кроме Бога, Который его создал. Если поэтому Донат возвышает себя над императором, то он переступает границы, поставленные нам, людям. Если он не подчиняется тому, кто всего выше почитается людьми после Бога, то немного не хватает, чтобы он сам себя сделал богом и перестал быть человеком»61.

Следует отметить, что наполнение принципа верховенства императора в Церкви четким содержанием произошло не сразу, хотя неправильно было бы говорить о какой-то череде сменяющих друг друга идей. Первоначально св. и равноапостольный Константин Великий старался по возможности уклоняться от решения сугубо догматических споров. Но жизнь неуклонно брала свое, и вот однажды, угощая епископов, император признал себя «внешним епископом» Церкви. Термин, по обыкновению неопределенный с юридической точки зрения, что породило множественность его толкования. По вполне заслуживающему внимания мнению Н.С. Суворова, обращаясь с этими словами, император не мог не сознавать своих церковных прерогатив. Но поскольку на этот момент он не был еще крещен и даже оглашен, то есть буквально говоря, еще не являлся членом Церкви, то оговорился о себе как «внешнем» епископе62.

Со временем права государей по участию в церковных делах все более расширялись. Императоры (Константин IV Погонат, Лев III Исавр) признавали себя епископами и священниками, оставляя за собой право участвовать в обсуждении церковных дел наравне с епископами. И архиереи признавали это право за ними. Даже в письме римского епископа Григория II (715–731) к императору Льву III Исавру отчетливо прослеживается обычная позиция Церкви: православный император является священнослужителем и даже архиереем, неправославный — нет. В одном из своих писем в Рим василевс заявил, что он царь и священник. Папа отвечает ему следующим образом: «Ты написал, что царь и вместе с тем иерей. Да, императоры, бывшие прежде тебя, доказали это и словом и делом (выделено мною. — А.В.): они созидали церкви и заботились о них. Ревнуя о Православной вере, они вместе с архиереями наследовали и отстаивали истину. Таковы: Константин Великий, Феодосий Великий, Валентиан Великий, Константин, отец Юстиниана, бывший на Шестом Соборе. Эти императоры царствовали благочестиво: они вместе с архиереями, единодушно и единомысленно с ними собирали Соборы, исследовали истину догматов, устрояли и украшали святые церкви. Вот — священники и императоры! Они доказали это самым делом». Далее следуют горячие увещевания в адрес императора, которые заканчиваются следующими словами римского первосвященника: «Умоляем тебя: будь же архиереем и императором, как ты сам писал о себе выше»63.

Подданные императора также не сомневались в его священнической харизме, признавая за молитвами царя особую силу. Когда, например, в 399 г. император Аркадий помолился в городе Карии и вышел из храма, то внезапно обрушился величайший в городе дом. На удивление, никто не пострадал, и спасшийся народ приписал молитве царя столь счастливое спасение64. Ради достоинства императорского титула царей всячески оберегали от каких-либо обвинений, даже если они, ошибаясь, придерживались еретических воззрений и невольно поддерживали неправославную партию. Историк Феофан Византиец писал об императоре Констанции (337–361), последовательно помогавшем арианам: «Следовало назвать благочестивейшим царя, который, не совсем еще избавившись от языческих привычек, увлечен был скорее по простоте, нежели с умыслом в ересь происками ариан»65. Даже в тех случаях, когда вина за суровую расправу с непокорными подданными без сомнения лежала на царе, обычно старались каким-то образом отвести упреки от его персоны. Св. Амвросий Медиоланский (333–397), наложивший на св.Феодосия Великого епитимию на избиение жителей Фессалоники, в речи о кончине этого императора говорит буквально следующее: «Любил я этого мужа... который, сложив с себя царские знаки, публично в Церкви оплакивал грех свой, сотворенный по обману и хитрости других (выделено мною. — А.В.), со стонами и слезами просил прощения»66.

IV. Идеи, которые не исчезают

Стоит ли говорить о том, что уже прошло? Какой смысл в изучении идей, которые, как кажется, уже исчерпали свои возможности? Эти вопросы, естественные для наших усеченных содержанием и далеких от желания раскрыть объективную историю учебников и аналогичной по качеству публицистике, стали неким стандартом интеллекта и «благонадежности». Более тысячи лет существовала великая Византия, ставшая на многие столетия центром православного мира. Не случайно история древней Церкви есть по преимуществу история Византийской империи. После падения великой державы ее идеи были органично восприняты Древней Русью («Москва — Третий Рим»), впрочем, не только ею. Очень долго государства Западной Европы пытались копировать не только византийский блеск двора, но и политические формы, публично-правовые институты. Манящий образ империи — центра христианства и, соответственно, европейской и мировой цивилизации в течение столетий создавал невиданную конкуренцию среди западных стран. А противостояние протестантского и католического миров вызвал бурный рост исследований по истории Византии и ее культурному наследию. Именно в древних традициях Церкви и созданных на основе учения Христа политических формах искали обоснование своим позициям обе противоборствующие стороны. Очевидно, это мало похоже на забвение византийского наследия. И только к XX веку, когда секулярные тенденции все более и более оттеснили на задний план христианские идеалы, когда идея светского государства завладела умами, стали говорить об «умерших идеях».

Но соотношение двух политических идеалов — христианского и секулярного— свидетельствует далеко не в пользу последнего, как считается, более «прогрессивного». Византия жила триадой «одна Империя, одна Церковь, один Закон», нынешние «прогрессисты» другой формулой: «Уровень потребления определяет свободу человека; однополый брак — не исключение, а правило; каждый верит, во что захочет». Что ж удивительного в том, что сегодня в США всерьез дебатируют овозможности привлекать к ответственности чиновников и государство, признающих факт существования Бога?

Умерли не идеи православной Империи. Красота вечна, насколько, конечно, можно говорить о вечности в контексте земного бытия человека; красота объективна. Идеал, способный на протяжении почти двух тысячелетий подвигать человека на подвиг, на жертвенность, на любовь, не может стать «старомодным», «отжившим». Так и выдающиеся произведения искусства не утрачивают своего значения с объективной точки зрения, даже если обозревающий взгляд не способен уловить их красоту. Мы именно не способны оценить то, что оставила нам православная Империя. Духовно коллапсирующее общество не способно жить настолько нравственно, поэтому оно выбирает то, что соответствует его уровню и запросам. В этой связи обращение к древним истокам, к тем временам, когда вся держава видела смысл своего существования только в Боге, позволяет нам прочувствовать ту слабость духа и веры, какие, увы, стали для нас нормой. Само сравнение нынешнего положения с прошлым должно вызвать у нас желание изменить нашу жизнь. Изучая древние идеи и формы, мы найдем, к удивлению для себя, многое из того, что применимо и сегодня, хотя внешние условия их реализации кардинально изменились. Не раз уже говорилось, что познать свое настоящее можно только путем обращения к прошлому. Не зная его, отвергая, уничижая, мы становимся никем, иванами, не помнящими родства. Напротив, знание прошлого, своей истории, является необходимым основанием для творчества, для самосознания, для уяснения того, в чем смысл нашего существования.

Красота не умирает, умираем мы.

1 Цит. по: Прокошев П. Церковное судопроизводство в период Вселенских соборов (accusatio) и влияние на него римо-византийского процессуального права. Казань, 1900. С. 62.

2 Цит. по: Там же.

3 Цит. по: Аверкий (Таушев), архиепископ. Семь Вселенских Соборов. М. – СПб., 1996. С. 97.

4 Цит. по: Кулаковский Ю.А. История Византии: В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С. 382.

5 Цит. по: Соколов И.И. О поводах к разводу в Византии IX–XV вв.//Соколов И.И. Византологические традиции в Санкт-Петербургской Духовной Академии. Печалование патриархов перед василевсами в Византии IX–XV вв. Патриарший суд над убийцами в Византии IX–XV вв. О поводах к разводу в Византии IX–XV вв. СПб., 2005. С. 141.

6 Феофан Византиец. Летопись от Диоклектиана до царей Михаила и сына его Феофилакта //Феофан Византиец. Летопись от Диоклектиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Прииск Панийский. Сказания Прииска Панийского. Рязань, 2005. С. 303.

7 Там же. С.160, 201.

8 Азаревич Д. История византийского права. Т. 1. Ч. 1. Ярославль, 1876. С. VII, IX.

9 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. Ярославль, 1884. С. 274.

10 Соколов И.И. О поводах к разводу в Византии IX–XV вв. С. 147–157.

11 Суворов Н.С. О церковных наказаниях. Опыт исследования по церковному праву. СПб., 1876. С. 54, 55.

12 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. С. 335, 336.

13 Прокошев П. Церковное судопроизводство в период Вселенских соборов (accusatio) и влияние на него римо-византийского процессуального права. С. 67.

14 Бердников И.С. Краткий курс церковного права Православной Церкви: В 2 т. Т. 2. Казань, 1913. С. 767, 768.

15 Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г.//Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. СПб., 2006. С. 90.

16 Там же. С. 197, 198, 210, 211.

17 Там же. С. 239, 240.

18 Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви //Христианские императоры Рима: сборник статей. Пермь, 2005. С. 55–58.

19 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.1. С. 145.

20 Там же. С. 233.

21 Васильев А.А. История Византийской Империи: В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 135–136.

22 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. С. 175, 176.

23 Там же. С. 182, 183.

24 Там же. С. 211.

25 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.1. С. 58–60.

26 Дилль Ш. История Византийской Империи. М., 1948. С. 31, 32.

27 Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. М., 1947. С. 21.

28 Васильев А.А. История Византийской Империи. Т. 1. С. 165, 166.

29 Маасен Фридрих. Девять глав о свободной Церкви и о свободе совести. Ярославль, 1882. С. 84.

30 Успенский Ф.И. История Византийской Империи: В 5 т. Т. 2. М., 2001. С. 414, 420, 421, 436.

31 Там же. С. 439, 440.

32 Дилль Ш. История Византийской Империи. С. 81, 82.

33 См.: Васильев А.А. История Византийской Империи. Т. 1. С. 142–144.

34 Там же. С. 149–152.

35 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.1. С. 357, 358, 369, 370.

36 Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. С. 56

37 Там же. С. 57–58.

38 См. об этом: Суворов Н.С. Церковные наказания. Опыт исследования по церковному праву. С. 8–11.

39 Памфил Евсевий. Церковная история. М., 2001. Книга 7, глава 30. С.346.

40 Кулаковский Ю.А. История Византии.

Т. 1. С. 145.

41 Цит. по: Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV века. СПб., 1998. С. 88.

42 Суворов Н.С. Девять глав о свободной Церкви доктора Фридриха Маасена. С.XXVIII.

43 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.3. СПб., 1996. С. 185, 186.

44 Павлов А.С. Курс церковного права. СПб., 2002. С. 143.

45 Никодим (Милаш), епископ Далматинско-Истринский. Правила Православной Церкви: В 2 т. Т. 1. М., 2001. С. 161, 162.

46 Карташев А.В. Вселенские Соборы. М., 1994. С. 227–232.

47 См.: Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV века. От начала крестовых походов до падения Константинополя в 1453 г. СПб., 1998. С. 211–214. Ср.: Васильев А.А. История Византийской Империи. Т. 2. СПб., 1998. С. 377–379.

48 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. С. 8, 9.

49 Там же. С. 14, 15.

50 Там же. С. 7.

51 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.1. С. 64, 69.

52 Горчаков Михаил, протоиерей. Церковное право. Краткий курс лекций. СПб., 1909. С. 324.

53 Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 2004. С. 425.

54 Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 71.

55 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. С. 256.

56 Петр Сицилийский. Полезная история // Византийский временник. Т. 18. М., 1961. Гл.1.

57 Правила Святых Вселенских Соборов с толкованиями. М., 2000. С. 263–264.

58 Лебедев А.П. Вселенские Соборы VI, VII и VIII веков. СПб., 2004. С. 153, 154.

59 Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Рязань, 2004. Книга 5, глава 7. С. 125, 126.

60 Цит. по: Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. С. 359, 360.

61 Маасен Фридрих. Девять глав о свободной Церкви и о свободе совести. Ярославль, 1882. С. 60.

62 Суворов Н.С. Девять глав о свободной Церкви доктора Фридриха Маасена //Временник Демидовского юридического лицея. Книга 29. Ярославль, 1882. С. XXIV.

63 Второе послание святого отца нашего Григория, папы Римского, о святых иконах //Деяния Вселенских Соборов: В 4 т. Т. 4. СПб., 1996. С. 327, 328, 330.

64 Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 78.

65 Там же. С. 43.

66 Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово на смерть Феодосия Великого // Христианские императоры Рима. С. 202.

(6 сентября 2006 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов