19 августа 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Сергей ТУТОЛМИН
Дедовщина: ретроспектива
Историко-психологическое исследование

Тутолмин Сергей Николаевич — историк, кандидат исторических наук. Родился в 1977 году. Окончил Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена

В последнее время понятие «дедовщина» ассоциируется у нас исключительно с насилием, жестокостью, унижением. О дедовщине как об армейской проблеме впервые заговорили во второй половине 1980-х годов. При этом сенсационные заявления СМИ звучали гораздо чаще и значительно громче, чем данные объективных исследований, проводившихся в армии. Пользуясь этим страшным словом «дедовщина», в армию кидали камни, об армию вытирали ноги, армию дискредитировали всячески, забывая слова Императора Александра III: «У России есть только два союзника — ее армия и ее флот».

С тех пор как была начата компания против дедовщины, минуло двадцать лет, а воз и ныне там. Общественность, подогреваемая СМИ, требует немедленного искоренения дедовщины, хотя бы и вместе с армией; военное начальство рапортует, что борьба ведется, однако все новые и новые «случаи», на разные лады озвучиваемые в газетах, по радио и на телевидении, будоражат воображение обывателя, вполне обоснованно возмущающегося: как же так? Столько лет прошло, а так ничего и не сделано!

Мы ни в коем случае не собираемся отрицать известные читателю печальные факты армейской действительности, наподобие пресловутого дела Сычева. Однако мы убеждены, что одними лишь уголовными преследованиями нам не обойтись. Проблема дедовщины требует серьезного, обстоятельного исследования, главными условиями для которого являются: во-первых, необходимость оставить на время газетные вопли и телерепортерские визги; во-вторых, отказаться от клише, приравнивающего дедовщину к садизму. Иначе невозможно объяснить такой интересный факт, что по данным опросов, проводившихся в середине 1990-х гг. — в самый разгар антидедовской кампании — 46,3% военнослужащих полагали, что армия не может обойтись без дедовщины1. В-третьих, полезно выяснить исторические корни этого явления, а также проследить его психологию, что мы и собираемся сделать в данной работе.

Сильное государство нуждается в сильной армии, которую составляют сильные духом и телом воины. Нашу задачу мы видим в восстановлении облика славного русского солдата, готового отстоять свое Отечество от всякого врага. Лишь тогда мы сможем спать спокойно, зная, что нас действительно защищают.

Глава I

Когда началась дедовщина?

Вместо предисловия

Дедовщина как явление в советской армии имеет дату своего рождения — 12 октября 1967 г., когда срок службы был сокращен с трех до двух лет. Тем, кто тянул лямку третий год, было обидно, что следующий за ними призыв будет делать это на год меньше. И, дабы компенсировать несправедливость, они по полной программе отыгрались на младших. Возникло много эксцессов, которые под воздействием различных благоприятствующих факторов быстро развились в устойчивое явление дедовщины. Для поддержания прежней численности потребовалось существенно расширить призывной контингент, что привело к его ухудшению и проникновению преступных элементов. Офицеры не смогли сразу сломать новую систему отношений между военнослужащими, а потом привыкли и стали использовать ее в своих интересах — для поддержания дисциплины. Таким образом, конфликт поколений стал причиной возникновения дедовщины.

При проверке данной версии оказывается, что на десяток с лишним лет ранее подобное столкновение уже имело место в армии: после смерти Сталина множество уголовников было амнистировано, и уже в середине 1950-х гг. призывной контингент стал приобретать заметные блатные черты2.

Наконец, существует и третья версия, согласно которой после ВОВ военнослужащие, прошедшие фронт, не сразу увольнялись из армии. В то же время в армию пришли молодые, не нюхавшие пороха солдаты. Произошло неофициальное разделение на «стариков» и «молодых», которое в дальнейшем, уже не связанное с войной, стали претворять в жизнь повидавшие такую практику старослужащие3.

Так или иначе, временем появления дедовщины называют период после Великой Отечественной Войны, однако некоторые любопытные факты из истории дореволюционной России позволяют иначе взглянуть на эту проблему.

Знаменитый путешественник и ученый П.П. Семенов-Тян-Шанский пятнадцати лет от роду, в 1842 году, поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, находившуюся в Петербурге и впоследствии известную как Николаевское кавалерийское училище. О своем пребывании в стенах этого заведения он вспоминает в своих мемуарах:

«С новичками обращались, унижая их достоинство: при всех возможных предлогах не только били их нещадно, но иногда прямо истязали, хотя без зверской жестокости. Только один из воспитанников нашего класса, отличавшийся жестокостью, ходил с ремнем в руках, на котором был привязан большой ключ, и бил новичков этим ключом даже по голове»4.

При чтении этого отрывка перед нами невольно встает ставший классическим образ «деда», избивающего новобранцев солдатским ремнем с металлической бляхой.

Приведенный пример не единичен. Оказывается, в дореволюционных кадет¬ских корпусах идеалом был так называемый старый кадет, или «закал», который смотрел на всех исподлобья, говорил грубым басом, сквернословил, ходил вразвалку, не застегивал ворота мундира, на котором обычно не хватало нескольких пуговиц, не умывался и не пользовался гребенкой. Всем своим видом он должен был демонстрировать окружающим лихого рубаку, бывальца, получившего спартанскую закалку. Всякое наказание он переносил легко, цедя сквозь зубы: «Ведь мы не барышни!»5 Знаком ли нам этот персонаж? Много ли различий можно найти между ним и современным «дедом»?

Итак, при более детальном изучении системы военного образования дореволюционной России оказывается, что некое подобие армейской дедовщины было во многих учебных заведениях, хотя и не во всех.

Разумеется, понятия «дедовщины» тогда не существовало. Но это не означает, что не было самого явления. Неуставные отношения в царской России именовались «цуком». Этимология слова, вероятно, связана с немецким словом «Zuck» — резкое движение, рывок поводьями. Цуканьем называлось подтягивание младших товарищей, неопытных еще в службе, иногда в довольно жесткой форме. Поэтому в качестве синонимов слова «цук» иногда использовались термины «подтяжка» и «изводка».

По мнению современников, цук попал в русскую армию со времен Императора Петра III от гольштинцев, вследствие слепого подражания порядкам армии Фридриха II6. По другой версии обычай был заимствован у немецких студентов.

Исследуя эти версии, мы сразу сталкиваемся с необходимостью дать более-менее точное определение явлению, которое прежде называли цуком, а теперь называют дедовщиной.

Порядки Фридриха Великого предполагали, что, как он сам любил говорить, прусский солдат должен бояться палки капрала больше, чем вражеской пули. То есть речь шла о суровом отношении унтер-офицеров к рядовым, тогда как дедовщина предполагает жестокое отношение друг к другу солдат, находящихся на одной ступени военной иерархии, но с разным по времени опытом службы. Само слово «дедовщина» — от «дед» — указывает на возрастное преимущество, якобы дающее право на некоторые привилегии.

В настоящее время (надо полагать, под влиянием СМИ), понятие дедовщины употребляется в основном для обозначения насильственных преступлений в войсках, попрания человеческого достоинства, жестокого обращения7. На наш взгляд, это не совсем справедливо, поскольку все эти явления могут быть названы просто садизмом. В чем же специфика дедовщины, и нужен ли здесь вообще специальный термин?

Исследователь дедовщины Д.В. Клепиков пишет:

«Возникающие отношения старшинства объективно нуждаются в регулировании, а формальная военная организация не обладает необходимыми для этого возможностями. Спонтанно возникает неформальная организация, которая регулирует социальное взаимодействие членов коллектива неформальными нормами. Закрепленный опыт транслируется от призыва к призыву через традиции, обычаи и ритуалы, образующие субкультуру коллектива. <…> Дедовщина— неформальный социальный институт, сложившийся спонтанно в результате самоорганизации воинского коллектива в условиях тотальной организации, какой является формальная военная организация»8.

Итак, дедовщина — это неформальные иерархические отношения между солдатами срочной службы, имеющими за плечами различные сроки этой самой службы. В такой интерпретации дедовщина может и не содержать ничего криминального и вовсе не обязательно связана с унижением человеческого достоинства.

Изучая современный воинский коллектив, исследователи выделяют несколько уровней дедовщины, которые можно назвать степенью глубины дедовщины.

«1. Имеет место некий ритуал перехода (или перевода) военнослужащего из одной неформальной группы (по сроку службы) в другую. До того, как человек не прошел данный ритуал, члены группы демонстративно не признают его за “своего”.

2. Работы, которые по уставу должны выполнять все военнослужащие в равной степени, независимо от срока службы, непропорционально перераспределяются на молодых солдат. Типичный пример: молодой и старослужащий назначаются в наряд; молодой усиленно драит шваброй пол, а старослужащий изредка подмахнет веником.

3. Работы вообще перекладываются на лиц, никакого отношения к ним не имеющих. Пример: в наряд назначили только двух старослужащих, которые вместо выполнения своих обязанностей заставляют за них работать молодых, никакого отношения к этому наряду не имеющих.

4. Старослужащие заставляют молодых выполнять за них некоторые сугубо личные работы: заправлять постель, стирать портянки и т.п.

5. Старослужащие заставляют молодых определенным образом развлекать их: например, считать дни до дембеля или даже разыгрывать перед ними некое театрализованное представление.

6. Жестокие издевательства старослужащих над молодыми»9.

Нетрудно заметить, что в данной градации присутствуют различные качественные уровни. Так явления (1) и (2) могут встречаться во многих коллективах, и не только в армии. Издевательства над новичками (6) — лишь один из аспектов. Они возможны в любом учебном заведении, как мы убедимся позже.

В дореволюционной России понятие «цук» также не имело четкого определения и могло использоваться в разных значениях. «Цукнуть» могло означать «поставить на место», «приструнить». Более близкое к дедовщине значение цука в XIX — начале XX века. так и не было сформулировано10. Применительно к русским военно-учебным заведениям очень часто употреблялось понятие «традиции», которое обозначало передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся длительное время в военной среде общественные и ратные ценности, правила и нормы поведения военнослужащих, а также обычаи и воин¬ские ритуалы.

Воспитанник Первого Русского Великого князя Константина Константиновича кадетского корпуса в Сараево, основанного для того, чтобы кадеты, прервавшие обучение из-за гражданской войны, смогли его завершить, пишет:

«Говоря о корпусе, нельзя умолчать о той области внутренней жизни кадет, которая обычно бывала скрыта от посторонних глаз, — о традициях. Без них корпус не был бы корпусом и кадеты не были бы кадетами; без традиций не было в Российской армии ни одной части и ни одного военно-учебного заведения. Традиции не были сухими, казенными постановлениями, они создавались самой жизнью и условиями среды настолько, что связывали на всю жизнь сослуживцев и однокашников, свято береглись и передавались из поколения в поколение. Но невозможно ясно и коротко ответить на вопрос — что понимать под словом “традиции” и в чем заключалась “традиционная жизнь”. Это был сложный, неписаный кодекс внутренней жизни и взаимоотношений, который подготовлял кадета, а потом юнкера к ответственной службе в армии. Большинство традиций имело серьезно продуманный характер, но были и шуточные, особенно в корпусах и училищах, что вполне соответствовало молодости и настроениям кадет и юнкеров (ночные парады, похороны химии и даже всех наук по окончании курса и т.д.). Они вносили в суровую казенную обстановку свежесть, разнообразие и юмор, причем немалую роль играл соблазн риска, так как далеко не всегда начальство закрывало глаза на подобные нарушения порядка и дисциплины. Но были также традиции суровые и требовательные, учившие молодежь с ранних лет уважать и любить старших однокашников, уметь подчиняться раньше, чем получить право командовать, проникаться любовью к армии и к Отечеству. Они пробуждали жертвенность по отношению к своим товарищам, учили поступаться личными интересами, дорожить именем своего корпуса, училища и полка, поддерживать дисциплину, развивали сообразительность, мужество и отвагу»11.

Обратим внимание на слова о традициях, которые учили «с ранних лет уважать и любить старших однокашников, уметь подчиняться раньше, чем получить право командовать». Каким образом это достигалось?

Полное участие в традиционной жизни корпуса начиналось для кадет с переходом в 1-ю (старшую) роту, то есть в выпускной класс. Во главе 1-й роты стояла неформальная кадетская организация — «корнетский комитет» или «майорат», который состоял из «майоров» и «полковников», и возглавлялся «генералом выпуска». Все члены «майората», равно как и «генерал выпуска», назначались предыдущим выпуском перед оставлением корпуса. Звание «майора» могло даваться «за заслуги» также некоторым кадетам 6-го (предпоследнего) класса; они получала все права старших, но в заседаниях «майората» не участвовали. Эти заседания происходили по мере надобности; на них каждый мог вы¬сказать свое мнение, но последнее слово принадлежало «генералу» и имело силу приказа. Такие порядки могли иметь свои особенности в разных корпусах, но внутренний смысл их был одинаков: повсюду выпускной 7-й класс был хранителем традиций и руководителем внутренней жизни всего корпуса.

«Влияние внутренней кадетской иерархии на корпусную жизнь было всеобъемлющим. Если нарушение воспитательской дисциплины считалось часто допустимым, то непослушание старшим кадетам было немыслимым. Происходило это не от страха перед силой, а из сознательного чувства восхищения и гордости за старших товарищей, из желания им подражать, стать такими же отчетливыми строевиками, лихими традиционерами и хранителями заветов старины. Как это ни звучит странно для тех, кто сам не жил этой жизнью, но в случаях необходимости восстановления общего порядка в корпусе, что иногда было не под силу всему воспитательскому персоналу, достаточно было одного слова “генерала выпуска”, и подчинение было немедленным»12.

Как нетрудно убедиться, в кадетских корпусах складывались те самые неформальные иерархические отношения, которые мы и называем дедовщиной или цуком. Как сейчас дедовщина иногда связывается исключительно с издевательствами и насилием, так и тогда современники подчас рассматривали цук только как физическое и моральное подавление младших старшими. Можно было встретить утверждение, что в кадетском корпусе или юнкерском училище «есть традиции, но нет цука». Однако если определить цук-дедовщину как неформальные иерархические отношения, то цук можно было найти в любом заведении, только эти отношения имели различный характер.

Приведем один показательный пример. Зарубежные русские кадетские корпуса создавались из кадров разных корпусов, сумевших эвакуироваться из России вместе с отступающей Белой армией. Первый Русский Вел. кн. Константина Константиновича корпус включил в свой состав значительные группы кадет бывших Киевского и Одесского корпусов. Причем киевские кадеты сначала попали в здание Одесского корпуса, а затем все вместе уже были эвакуированы в Сараево (Сербия). Очевидец пишет:

«Хотя у обоих было много общего в традициях, некоторые существенные различия имелись, но главное заключалось в том, что киевляне прибыли в Одессу и продолжали свою жизнь в здании Одесского корпуса как самостоятельный организм. Одесситы же считали себя “хозяевами” и на этом основании претендовали на подчинение киевлян одесским традициям, в числе которых был цук, к чему киевляне относились резко отрицательно. Это привело к образованию двух лагерей, из-за чего во внутренней жизни появилась взаимная отчужденность, иногда переходившая в открытую вражду. Примирение, происшедшее весной 1921 года, привело к объединению, и каждый лагерь продолжал жить обособленно, соблюдая традиции своего основного корпуса так, как если бы он продолжал существовать и за рубежом. Так продолжалось до конца 1925 года, когда VI выпуск установил полное примирение между обеими группами и создал для корпуса единые традиции. <…> Установленные единые традиции, собственно, мало отличались от прежних, но в них было две новых основных черты: они были общими для всего корпуса без исключений и из них полностью и окончательно был исключен цук»13.

Далее из текста следует, что по-прежнему 7-й класс руководил жизнью корпуса, по-прежнему назначались «генерал выпуска» и «майорат», по-прежнему младшие кадеты беспрекословно повиновались старшим, а те учили их уважать старших и «уметь подчиняться раньше, чем получить право командовать». В чем же тогда за¬ключался изгнанный из корпуса цук? Вероятно, только лишь в более жесткой системе неформальных иерархических отношений, принятых прежде в Одесском корпусе.

Своеобразные традиции складывались в казачьих кадетских корпусах. Там тоже существовало свое выборное начальство, хотя считалось, что цука не было.

«Это была выборная старшина, и состояла она из: а) выборного атамана выпуска, который в то же время назывался “корпусным атаманом”, б) товарища атамана, в) “войскового писаря” (это выборное звание было необязательным для выпуска, и иногда никаких писарей выпуск не выбирал), г) адъютанта атамана и д) господ есаулов, а то и войсковых старшин. <…> Атаман имел право созыва общего собрания всех кадет старшего выпуска, которое называлось у нас войсковым кругом. В исключительных случаях атаман мог потребовать созыва и общего Круга, то есть и других выпусков, стольких, скольких ему казалось нужным. Заседания Круга проводились с должной серьезностью и в торжественной обстановке. В назначенное время все должны были быть на своих местах в означенном месте и ждать прихода “начальства”. Подавалась команда “смирно”, и входил атаман, окруженный традиционным начальством и со своими символами власти, булавой и бунчуком. <…> Атаман приглашал всех сесть, а адъютант читал протокол последнего заседания Круга, после чего объявлял повестку дня на сегодня. Различные вопросы решались по казачьему “обыкновению”, или “обыку”, — общим “присудом”, голосованием. Если надо — вопрос подвергался обсуждению. На мелочах не задерживались и глупостями не занимались. Все проходило необычайно чинно и благопристойно. Никаких хамских выпадов не бывало, доказывали и спорили вежливо и пристойно. Причины к созыву Кругов бывали разные: заказ выпускного жетона, устройство бала или вечеринки, неблаговидный поступок какого-нибудь кадета или несправедливое отношение преподавателя или воспитателя, и тогда в первом случае объявление просто выговора, или строго выговора наедине, или же с вызовом провинившегося в заседание Круга, объявление его “на красном положении”, то есть объявление бойкота (частичного, временного и полного), решение устроить “темную” или же, за особо неблаговидный поступок, — “всыпать плетей перед Кругом”. В последнем случае придерживались старинного обычая: “маненько поучить плетюганом”, что производилось обычно в станичном правлении по приговору стариков. По тому же обычаю, провинившийся потом вставал и, кланяясь на все четыре стороны, благодарил их за то, что “поучили уму-разуму”»14.

По расхожему в дореволюционной России мнению цук проникал в кадетские корпуса из кавалерийских юнкерских училищ, которых было всего три: Николаев¬ское в Петербурге, Елисаветградское и Тверское училища. Николаевское — старейшее и самое привилегированное — считалось и самым «цукательным».

Попробуем при помощи исторических исследований и мемуарных источников выяснить, как выглядели прежние неуставные отношения — цук.

Глава II

«Корнеты» и «звери»

Цук в армии и в кавалерийских училищах

Возможно, у читателя уже возник вполне закономерный вопрос: почему мы говорим о дедовщине в дореволюционных военно-учебных заведениях и умалчиваем о дедовщине в царской армии?

Дело в том, что в армии это явление совершенно отсутствовало. Можно предположить, что причина крылась в системе комплектования армии, основанной на рекрутском наборе. И.А. Калашников пишет по этому поводу:

«Рекрутский набор представлял собой непосредственное перенесение в во¬оруженные силы еще одного среза отношений, которыми были связаны между собой крестьяне, члены общины, т.е. носители общинных отношений. Рассматривая эту связь как средство укрепления военного механизма, правительство поощряло создание в армии артелей по территориальному признаку. Связать порукой крестьян-солдат, исключить побеги и облегчить ведение солдатского хозяйства — такова задача артели. Артель явилась естественным продолжением всего общинного уклада, прежней, довоенной жизни солдат»15.

Таким образом, прежняя военная служба готовила для новобранцев гораздо меньше неожиданностей. Молодой солдат попадал в близкую, с молоком матери впитанную общинную среду, что позволяло ему сохранить за собой почти в полной неизменности многие черты общинной крестьянской психологии, в том числе чувство товарищества, сплоченности и взаимной выручки. Введение всеобщей воин¬ской повинности в 1874 г. не повлекло за собой никаких изменений в этой картине или же не успело повлечь.

Кстати, царская армия не знала и проблем на национальной почве, что в совет¬ское время породило так называемые «землячества», которые иногда относят к дедовщине. Дело в том, что состав армии долгое время рекрутировался только из представителей великорусской народности. Лишь в последней трети XVIII в. система рекрутского набора была постепенно распространена на Украину и Белоруссию. Что касается таких народностей, как башкиры, калмыки, татары, — они несли службу лишь в составе вспомогательной кавалерии. Вспомним знаменитую Дикую дивизию, прославившуюся в Первую мировую войну, которая состояла из представителей кавказских народов.

«Таким образом, состав русской армии и флота отличался социальной и национальной однородностью. Подобное положение обеспечивало общность социально-психологических установок солдатской массы, придавая ей характер единого целостного организма»16.

Вероятно, армия, объединенная сходными традициями, обычаями и привычками, не нуждалась в какой бы то ни было неформальной иерархии, поэтому сведений о существовании дедовщины до 1917 г. нет. Хотя, безусловно, можно найти отдельные случаи, которые можно было бы отнести к дедовщине. Так, например, офицер Сумского гусарского полка В.Литтауэр вспоминает (речь идет о 1913 годе):

«Ежегодно в начале октября в полк прибывало новое пополнение. Новобранцы в крестьянской одежде, длинноволосые, неуклюжие, очень робкие, с застывшей в глазах печалью; некоторые даже плакали. Своим появлением они вносили дисгармонию в стройные ряды нашего полка. Большинство новобранцев не хотели служить в кавалерии. В пехоте был короче срок службы, да и сама служба была легче; не надо было три раза в день кормить лошадей, дважды в день чистить их и обучаться верховой езде. Приезд новобранцев давал возможность старослужащим раз в год от души повеселиться. В каждом эскадроне один из унтер-офицеров собирал вместе прибывших новобранцев и объявлял:

— Кто хочет перейти в пехоту, выйти из строя.

В тот же миг почти все новобранцы делали шаг вперед.

— А, так вы хотите перейти в пехоту? — спрашивал унтер-офицер и отдавал приказ: — Бегом, быстрее, еще быстрее.

Новобранцы бежали все быстрее и быстрее, и деревянные сундучки с личными вещами были их по спине в такт бегу; эскадрон рыдал от смеха, наблюдая за новобранцами»17.

Дедовщина в армии могла также выражаться в иногда чрезмерно грубом отношении офицеров, и особенно унтер-офицеров к рядовым. А.И. Денникин пишет:

«Что касается рукоприкладства, в указанный период (вторая половина XIX в. — С.Т.) оно сохранялось полузаконно, как обычай, редко преследуемое до 90-х годов, разве только в случае явного членовредительства. С 90-х годов, по почину Киевского округа, началось движение против этого явления и гонение на “дерущихся”. В Киевском округе (ген. Драгомиров) требовалось даже о каждом случае рукоприкладства доносить по команде, до штаба округа включительно, как “о происшествии”; распоряжение это было отменено только за три года перед великой войной. С тех пор кулачная расправа стала выводиться, в особенности после 1904 г., когда и телесные наказания в войсках были окончательно отменены — одновременно с отменою порки по приговорам волостных судов. Кулачная расправа стала изнанкой казарменного быта— скрываемой, осуждаемой и преследуемой»18.

Хотя грубость офицеров и младшего командного состава сейчас принято относить к дедовщине, все приведенные случаи являются скорее примером превышения служебных полномочий. Унтер-офицеры были иерархически выше рядовых, поэтому мы не можем здесь говорить о неформальных иерархических отношениях, которые и составляют суть дедовщины.

По-настоящему дедовщина процветала именно в военно-учебных заведениях, прежде всего в Николаевском кавалерийском училище, которое в русской кавалерии называли «Славной Школой».

Училище было учреждено 9 мая 1823 года и первоначально готовило как кавалерийских, так и пехотных офицеров для гвардии. В 1864 г. пехотное отделение было упразднено, после чего училище становится специализированным кавалерийским заведением. Юнкера училища составляли эскадрон. В 1890 г. была открыта казачья сотня — для будущих казаков-гвардейцев, но самый свирепый цук процветал именно в эскадроне.

Отметим, что училище было привилегированным заведением и в общем списке военно-учебных заведений Российской Империи стояло на втором месте — после Пажеского корпуса. Юнкера училища принадлежали преимущественно к аристократическим семьям и впоследствии входили в военную элиту государства.

По преданию Школы, традиция цука восходила к М.Ю.Лермонтову, который учился здесь в 1832–1834 гг. Генерал Н.А. Епанчин пишет:

«Преподавая в этом училище с 1882 года, я в течение восемнадцати лет мог наблюдать там это прискорбное явление (цук — С.Т.); в беседах о нем со своими учениками слышал от них в оправдание этого обычая, что так поступал и Лермонтов, воспитанник училища»19.

Срок обучения в училище составлял два года. Между юнкерами первого и второго года обучения устанавливались весьма своеобразные неформальные иерархические отношения. Юнкера старшего курса присваивали себе наименование «корнетов» (младший офицерский чин в кавалерии), а юнкеров младшего курса именовали «зверями» иногда с присовокуплением эпитета «сугубый». Обращались к «зверю»: «Молодой» — с прибавлением фамилии юнкера. Кстати, это обращение используется «дедами» и в современных вооруженных силах по отношению к новобранцам.

«К каждому “зверю” прикреплялся “корнет”, и на год они становились друг для друга “племянником” и “дядей”. В обязанности “дяди” входило ознакомление “племянника” с традициями “Cлавной Школы” и не менее прославленной русской кавалерии»20.

То есть каждый «корнет» мог куражиться и измываться над своим «зверем», как хотел, а младший тянулся перед старшим, оказывая ему чинопочитание, называл его не иначе как «господин корнет» и был обязан исполнять его самые нелепые прихоти и приказания.

Следует заметить, что в «Славной Школе» цуку подвергались лишь по доброй воле, хотя эта добровольность была весьма условна. В.С. Трубецкой пишет:

«Когда молодой человек попадал в стены училища, старшие первым делом спрашивали его, как желает он жить — “по славной ли училищной традиции или по законному уставу”. Если молодой говорил, что хочет жить по уставу, его, правда, избавляли от цука, но зато уже не относились к нему, как к товарищу. Такого юнкера называли “красным”. “Красного” бойкотировали, глубоко презирали. Никто с ним не разговаривал. С ним поддерживали лишь чисто служебные официальные отношения. “Земной бог” — вахмистр и взводные юнкера не спускали “красному” ни малейшей служебной оплошности, досаждали ему внеочередными нарядами, лишали его отлучек со двора, ибо имели на это согласно военному уставу право. Но самым существенным было то, что такого “красного” по окончании училища никогда бы не принял в свою офицерскую среду ни один гвардейский полк, ибо в каждом полку были выходцы из Николаевки, всегда поддерживавшие связь с родным училищем, а потому до их сведения, конечно, доходило, кто из новых юнкеров — “красный”. Впрочем, следует отметить, что “красный” юнкер был очень редким явлением»21.

Существовали еще так называемые «пассажиры», временные или постоянные— юнкера, не удостоенные старшим курсом производства в «корнеты» Школы из-за своей «корявости» или временно переведенные в это звание за провинности перед товарищами. Отношение к ним старшего курса было товарищеским, но в отношении младшего курса они не пользовались никакими правами22.

Помимо неформальной иерархии, большое значение имели и формальные отличия юнкеров, которые в традиции цука преувеличивались. Так, лучший по строю юнкер старшего курса назначался взводным вахмистром. Юнкера называли его «земным богом», оказывали ему особые почести и чтили чуть не выше начальника училища. Неофициально его власть была почти безгранична. Несколько юнкеров старшего курса за успехи назначались портупей-юнкерами. «Звери» были обязаны становиться перед ними во фронт, за чем тщательно следили «корнеты». «Зверь» также должен был встать по стойке «смирно», если к нему обращался простой «корнет», и мгновенно вскакивать, если «корнет» заходил в комнату.

Неофициальные чины, принятые в традициях кадетских корпусов, о чем было сказано в предыдущей главе, существовали и здесь. После присяги, принимавшейся через месяц после поступления в училище, выгнать за плохое поведение было уже невозможно, так как юнкера считались состоящими на действительной военной службе. Высшей мерой наказания была отправка на год в кавалерийский полк в качестве простых солдат.

«Это называлось “командовать полком”. К вернувшемуся из полка в школу юнкеру другие юнкера обращались “майор” или “полковник”, в зависимости от года обучения. Я знал двух “генералов прославленной Школы”, то есть тех, кто “командовал полком” дважды; они пользовались огромным уважением»23.

Важной особенностью, подчеркивающей привилегированное положение «корнетов», была форма. «Корнеты», как правило, не довольствовались казенной формой училища, а заказывали щегольскую форму и обувь у самых дорогих портных и сапожников столицы. Эта форма, конечно, не отличалась от казенной, но была лучше пригнана, сшита из лучшего материала. Особом шиком для «корнета» было гулять по эскадрону в фуражке того полка, в который он собирался выйти после окончания Школы.

Между прочим, вид формы как особый символический знак принадлежности к той или иной ступени неформальной военной иерархии имеет значение и в современной армии:

«Дух обязан носить не подогнанную по фигуре (неушитую) форму, которая состоит из кителя (гимнастерки) и брюк. Молодой солдат должен подпоясываться духовским ремнем, сделанным из кожзаменителя. Пряжка ремня разгибается так, чтобы она была совершенно плоской или лишь слегка согнутой. Ремень должен быть затянут так сильно, чтобы между ним и телом нельзя было просунуть палец. На голове полагается носить духовскую шапку — это шапка обычно слишком большого размера или бесформенная, серого цвета. Деды же, напротив, ушивают (т.е. подгоняют) свою форму точно по фигуре, при этом существуют особые способы проглаживания кителя. Дедовский ремень сделан из натуральной кожи (обычно такие ремни покупаются в солдатских магазинах), его пряжка выгибается под углом примерно в 120–90 градусов. Ремень носится очень свободно, на бедрах. Дедовская шапка — маленького или даже очень маленького размера, она подстрижена и окрашена сапожным кремом в фиолетовый цвет. Старослужащие носят отбитые сапоги на высоких каблуках и с металлической подковкой»24.

Особенно трудным для новичков был первый месяц в «Славной Школе» — до присяги, когда они подвергались самому суровому цуку.

«И преподаватели, и корнеты всячески старались сделать для “зверей” первый месяц в школе, перед приведением к присяге, невыносимо тяжелым. Цель столь жесткой меры была очевидна: любым путем избавиться от слабохарактерных, нерешительных воспитанников. Ежегодно в течение первого месяца школу покидало большое число новичков. Я упорно держался, не собираясь отступать, но как-то, приехав домой на выходные, разрыдался»25.

Благодаря такому отбору, по сведениям А.Л. Маркова, из ста поступавших на младший курс до принятия присяги переводились в училища другого рода оружия от 15 до 25%; оставалось не более 75–80 человек26.

Впрочем, цук продолжался для «зверей» и весь последующий год до того момента, когда старший курс, выпущенный в офицеры, покидал стены училища, а вчерашние «звери» сами становились «корнетами».

Характерно, что начальство Школы и вообще офицерский состав относились к цуку скорее одобрительно и если прямо не поощряли, то во всяком случае смотрели на него сквозь пальцы. Дело в том, что в большинстве своем они сами являлись питомцами Школы и в свое время побывали как «зверями», так и «корнетами». Кроме того, существование цука предоставляло им некоторые очевидные выгоды. Цук укреплял дисциплину и облегчал обучение новичков, которое добровольно брали на себя «корнеты».

Любопытно, что процветание дедовщины в современной армии многие связывают именно с молчаливым одобрением ее большей частью офицерского состава.

«Вследствие демократизации общества и деградации механизмов управления у офицеров были резко сужены возможности поддержания порядка и дисциплины. Поэтому офицеры стали негласно поощрять дедовщину как неуставной метод поддержания порядка — “деды” использовали для этого средства, недоступные офицеру»27.

Причиной попустительства называют также своеобразную систему ценностей офицеров, что хорошо иллюстрирует приведенный ниже пример:

«Один опрошенный офицер просто не мог понять, чем возмутительна дедовщина! Он совершенно искренне не понимал, почему для солдат унизительно чистить очко зубной щеткой. Он говорил: “Я чистил, пусть теперь другие почистят”. Мол, ничего страшного! Казалось бы наоборот: “ чистил, когда был солдатом, меня унижали, но теперь я полковник, а потому должен хотя бы попытаться искоренить это зло”. И этот полковник не стесняясь рассказывал, что равнодушно взирал, как недавний призывник своей зубной щеткой моет полы. Для этого офицера такое положение вещей— школа мужества»28.

Как показывают данные примеры, современные офицеры, поощряя дедовщину, руководствуются похожими мотивами, что и офицеры Николаевского кавалерийского училища, одобрявшие в свое время цук.

Тем не менее необходимо заметить, что власть «корнетов» над «зверями» не была безграничной.

«В смысле предела своей власти над младшим курсом, старший, вопреки всем фантазиям и рассказам, был строго ограничен определенными рамками, переходить которые не имел права под страхом лишения “корнетского звания”. За этим строго следил “корнетский комитет” (возглавляемый выборным председателем), куда входили все юнкера старшего курса. Председатель корнетского комитета являлся верховным блюстителем и знатоком традиций Школы; компетенция его была неоспорима. Согласно обычаю “корнеты” не имели права задевать личного самолюбия “молодого”. Последний был обязан выполнять беспрекословно все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение. Но имел право обжаловать в корнетский комитет то, в чем можно усмотреть “издевательство над его личностью”, а не сугубым званием зверя. “Корнеты”, например, не имели права с неуважением дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса, уж не говоря об оскорблении. Это правило никогда не нарушалось ни при каких обстоятельствах. Немыслимы были и столкновения юнкеров младшего курса между собой с применением кулачной расправы и взаимных оскорблений; в подобных случаях обе стороны подлежали немедленному отчислению из училища, независимо от обстоятельств, вызвавших столкновение»29.

Глава III

«Налево кругом!»

Уставной и неуставной цук

«Уставная дедовщина» — парадоксальное понятие, однако уставной цук все же существовал в Николаевском училище. Здесь мы имеем в виду те случаи, когда от юнкера требовалось доскональное соблюдение официально признанных порядков, за чем следили с определенной долей жестокости как «корнеты», так и офицеры, и цукали за малейшее отклонение.

Например, одним из легальных наказаний за проступки было стояние «под шашкой» — то есть по стойке смирно, с обнаженной шашкой «на караул». В течение получаса и более юнкеру приходилось стоять неподвижно, причем темляк на шашке не должен был качаться.

«Беда зверю влететь под шашку. Сейчас же начинается цук. Цукают все: офицеры, вахмистр, портупеи, корнеты. Каждый проходящий непременно пристально смотрит на темляк.

— Качается!… Оправлялись?!.. Извольте доложить взводному вахмистру!— значит опять влететь под шашку»30.

Правда, «корнеты» подчас присваивали себе незаконное право ставить «зверей» под шашку по собственному почину, что к уставному цуку, разумеется, отнести было бы уже не справедливо, так как налагать дисциплинарные взыскания не входило в компетенцию не только простых «корнетов», но также и портупей-юнкеров, и взводных вахмистров.

Наиболее ярко уставной цук проявлялся в обычае так называемой пересадки. В спальнях юнкеров в ногах стояла табуретка, на которую перед сном складывалось белье и одежда. По традиции Школы белье — дневная сорочка, кальсоны, носки — должны были быть сложены точным квадратом. Пренебрежение этим грозило юнкеру серьезными последствиями. Полковник В.Н. Биркин весьма красочно описывает этот вид цука, в котором таилась целая гамма психологических тонкостей взаимоотношений.

«Пересадке подвергался тот, у кого ночью его вещи не были сложены на табуретке по-уставному. Если бы в эскадрон вошел посетитель, не знакомый с тонкостями службы, он поразился бы тому порядку и однообразию, с которым вещи каждого юнкера сложены на табуретках. Рядом стоят сапоги, все с одной и той же стороны табуретов и выровнненые во всю длину спальни.

Порядок идеальный, сверхъестественный. Но дежурные, обходящие уже заснувший эскадрон, видят то, что недоступно непосвященному глазу. Сперва обходит дежурный портупей-юнкер. За ним следует дневальный.

— Пересадка… пересадка… — отрывисто указывает портупей на табуретки. Вот теперь-то и нужно оценить всю тонкость слова.

Разве может благородный корнет разрешить зверю тревожить сон другого благородного корнета, истомленного за день двумя часами езды, двумя часами строевых занятий и пятью часами лекций?.. Разве зверь смеет касаться корнета?.. Все было бы преступно, и только необходимость пересадки, как на железной дороге, допускает такое вопиющее нарушение традиций чинопочитания, так как пересадка является не кощунством, а одолжением господину корнету. И вот зверь с тайным радостным чувством мести начинает расталкивать корнета. Он делает ему одолжение, он спасает господина корнета от кары, которая непременно падает на его голову, если обходящий следом дежурный офицер заметит, что какая-нибудь вещь сдвинулась на полсантиметра против требования инструкции.

— Господин корнет!

— А… а… а… М… м… м…

— Господин корнет!

— А… а?… что?…

— Вам пересадка!

— Пересадка? — Корнет вскакивает, как ужаленный.

— Дежурный офицер?

— Никак нет!

— Спасибо, зверь!

— Рад стараться! Господин корнет!

Но вот не успел еще дежурный осмотреть и полэскадрона, как слышен уже малиновый звон шпор дежурного по училищу. Портупей спешит навстречу.

Торжественная церемония рапорта и затем еще более торжественный ритуал обхода спальни. Медленно идет офицер вдоль кроватей и молча указывает пальцем на замеченный беспорядок, затем на табличку с фамилией. Иногда и привычный глаз портупея не всегда сразу уловит, в чем именно беспорядок, но он уже в свою очередь указывает пальцем на замеченного и торопливо шепчет дневальному: “Пересадка!” Дневальный молча козыряет и кидается к корнету будить его.

— А… а?.. — рычит корнет.

— Господин корнет… — шепчет ему на ухо зверь, — поезд стоит одну минуту!

Фраза условная и известная. Она сразу подымает корнета. Он косится в сторону обходящего и торопливо ищет глазами, в чем беспорядок.

— Записал?

— Так точно!

— А, черт!!. — корнет озабочен, он не может усмотреть в чем беспорядок, вещи сложены по-видимому идеально. Корнет встает, выходит в проход и смотрит на табуретку. В чем же промах? Не исправишь — и следующая пересадка будет сопровождаться двойной порцией взыскания.

— А!.. черт!.. — шепчет бедный корнет. В воображении быстро, как молния, проносятся перед глазами корнета картины будущего бедствия. — Без отпуска…

Если дневальный задержался над каким-нибудь крепко спящим корнетом, то портупей концом ножен шашки брезгливо сбрасывает с табурета вещи зверей и почтительно нарушает порядок на скамейках благородных корнетов. Если замечаний много, портупей приказывает поднять всех дневальных на пересадку.

— Господин корнет, вам пересадка! — слышится со всех сторон почтительный шепот. Обход кончен. Дежурный офицер ушел. Портупей улегся спать тоже. Теперь поднимается вдруг лихой корнет, а то и целая компания. Они идут по проходам между кроватями и назначают пересадку, особенно зверям. Впрочем, не щадят и своих корнетов: пересадка относится к числу священных традиций службы, где никаких поблажек не дается никому»31.

Отметим, что эта традиция «уставного» цука распространялась не только на «зверей», но и на «корнетов», хотя они и здесь были на привилегированном положении.

Цук, не только далекий от каких бы то ни было училищных инструкций и уставов, но и прямо нарушавший их, был, конечно, более разнообразным и касался исключительно «зверей».

«Корнеты» присваивали себе право ограничивать перемещение «зверей» в училище и за его пределами. «Корнеты» могли просто запретить «зверю» уйти в отпуск, хотя формально, разумеется, такого права не имели. В таком случае «зверю» приходилось искать предлог остаться в стенах Школы.

В трехэтажном здании училища из вестибюля две отлогие лестницы вели наверх, в помещение эскадрона. Левая лестница считалась «корнетской», то есть по ней было запрещено ходить «зверям».

В спальне каждого из трех взводов койки младшего и старшего классов разделялись проходом. Этот проход также назывался «корнетским». Следовательно, тем «зверям», койки которых располагались с краю, приходилось делать крюк, чтобы выйти из помещения взвода, минуя «корнетский» проход. Сами койки «корнетов» располагались в более удобной части спальни.

«Из четырех дверей, ведших в спальни эскадрона, где юнкера располагались повзводно, две были “корнетскими”, равно как и половина зеркал-трюмо, там стоявших. Пользоваться ими младший курс не имел права. То же самое относилось и к курилке, где на полу имелась борозда, по преданию, проведенная шпорой Лермонтова и потому именовавшаяся “Лермонтовской”, за которую “зверям” доступ был запрещен»32.

Цук выражался в некоторых физических упражнениях, которые были обязаны делать «звери» по приказанию «корнетов». В любой момент «корнет» мог заставить «зверя» повернуться налево кругом. При этом словесный приказ иногда сопровождался щелчком пальцами перед носом. По этому знаку «зверь» должен был ловко выполнить поворот. Если это выходило у него неуклюже, повороты повторялись по нескольку сот раз, а иногда и до тысячи. Отказ от их выполнения означал нарушение традиции.

«Корнеты наказывали “зверей” за хмурый взгляд, недовольный ответ, невыученное имя и еще за массу подобных “провинностей”. Наказание главным образом сводилось к отжиманию от пола или приседаниям; нормой считалось сто приседаний или отжиманий, но иногда доходило до пятисот. Поскольку эти упражнения развивали мускулы рук и ног, то считались полезными для будущих кавалеристов»33.

Автор этих воспоминаний, В.Литтауэр, описывает свое пребывание в училище в 1911—1913 гг. В мемуарах о внутреннем быте «Славной Школы» в XIX в. упоминаются приседания и повороты кругом, но ни слова не сказано об отжимании от пола. Следовательно, можно предположить, что такой колоритный признак дедовщины, как принудительное отжимание («упал — отжался!»), — сформировался в самом начале XX века.

Еще одна училищная традиция, связанная с физической болью, была посвящена получению шпор. Дело в том, что, хотя шпоры и составляли часть формы кавалерийских юнкеров, в школьных стенах шпоры не носили до тех пор, пока их не заслуживали — за успехи в верховой езде. Тот же В.Литтауэр описывает этот интересный обряд:

«Вручение первых десяти пар шпор сопровождалось традиционной торжественной церемонией. Вахмистр приглашал десять отличившихся “зверей” на роскошный обед, проходивший в комнате отдыха, и первую ночь после вручения шпор “звери” спали с тяжелыми восьмидюймовыми шпорами на голых пятках. Если проснувшийся среди ночи корнет кричал: “Не слышу звона шпор!”, потерявшие надежду заснуть “звери” должны были позвенеть шпорами. Наутро вы понимали, что никогда не забудете это событие»34.

Наконец, цук мог иметь и шутливый, а подчас и унизительный с точки зрения непосвященного человека характер. «Корнет» мог отдать такой приказ: «Молодой, ходите за мной и вопите белугой!» или заставить лаять собачкой, или же издавать иные звуки. «Зверь» вопил, лаял, блеял и т.д., пока старший не скомандует: «Отставить!» «Зверь» мог получить задание написать сочинение на тему, например: «Влияние луны на бараний хвост».

Возможна была такая сцена:

«— Зверь! — обращается вдруг к дневальному один из корнетов, — у меня тоскливое настроение после вчерашнего отпуска и нужно поправиться. Поднимите зверей нашего взвода. Они должны развеселить меня, рассказать пару забавных анекдотов и поправить меня!

— Слушаюсь, господин корнет!

Через несколько минут в умывалке слышны звуки откупориваемых бутылок»35.

Днем юнкера были заняты верховой ездой, строевыми занятиями, посещением лекций, поэтому столкновения младших со старшими были ограничены. Зато ночью, учитывая, что спали они в одних помещениях, было самое подходящее время для цука.

«Если ночью старшему хотелось в уборную, он будил своего “зверя” и верхом на нем отправлялся за своей естественной нуждой. Это никого не удивляло и считалось вполне нормальным. Если старшему не спалось, он нередко будил младшего и развлекался, заставляя по¬следнего рассказать похабный анекдот или же говорил ему: “Молодой, пулей назовите имя моей любимой женщины” или “Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом”. Разбуженный “зверь” обыкновенно отвечал на эти вопросы безошибочно, так как обязан был знать назубок как имена женщин, любимых старшими, так и полки, в которые старшие намеревались поступить. В случае неправильного ответа старший тут же наказывал “зверя”, заставляя его приседать на корточках подряд раз тридцать или сорок, приговаривая: “Ать — два, ать — два”. Особенно любили заставлять приседать в сортире у печки»36.

Традиция использовать «зверей» в качестве лошадей жила в училище с давних пор и была, вероятно, связана с кавалерийской спецификой заведения. Во всяком случае, упоминание о ней мы встречаем уже в середине XIX в.:

«Каждый подпрапорщик имел при себе лакея из крепостных, которого начальство пороло, если лакуз не умел угодить своему барчуку. Между старшими и младшими юнкерами устанавливались также крепостные отношения, с окраской военного самодурства. Юнкера старшего класса именовали себя гг. корнетами и держали себя надменно с младшими товарищами, называемыми ими вандалами. Каждый корнет, кроме крепостного своего лакуза, имел для услуг вандала и совершал над ним различные издевательства по праву сильного, так, например, вандал обязан был возить на себе верхом своего корнета умываться»37.

Способы цуканья «зверей» были весьма разнообразны и целиком зависели от изобретательности и фантазии «корнета». В отличие от современной дедовщины, они никогда не распространялись на сферу бытового обслуживания юнкеров. Причина заключалась, вероятно, в том, что юнкера имели в училище прислугу — по одному лакею на группу в 5–6 человек. Эти лакеи чистили форму, пуговицы, сапоги и выполняли прочие мелкие бытовые работы, которые в традиции современной дедовщины перекладываются старослужащими на других солдат. Однако в кадетских корпусах, где прислуга отсутствовала, фактов подобных унижений нами не встречено.

Любое рукоприкладство также исключалось, что опять же в выгодную сторону отличало училищный цук от советской и постсоветской дедовщины. Вероятно, здесь действовали дворянские стереотипы: мордобой считался уделом плебса, а любые оскорбления действием искуплялись только кровью на дуэли. Известен случай, когда юнкера, нанесшие друг другу оскорбление действием, были исключены из Школы. Начальство следило за этим весьма сурово38.

Глава IV

Когда душа рябчика становится бессмертной?

Юнкерские традиции как субкультура

Разнообразные ритуалы, обряды, традиции, идеалы «Славной гвардейской Школы» позволяют говорить о некой субкультуре, сложившейся в рамках данного за¬крытого учебного заведения. Центральной фигурой здесь был юнкер, который посредством «свирепого цука» из «сугубого зверя» превращался в бравого «корнета», готового к тому, чтобы стать достойным офицером русской гвардии. Выражаясь языком социологии, цук являлся средством социализации юнкера, приобщения его к училищным традициям.

Законченный образ, который к моменту выпуска должен был обрести каждый юнкер-николаевец, вполне определен. Он характеризовался часто употребляемым в училище термином «отчетливый», что подразумевало целый набор эпитетов: лихой, удалой, бравый, вымуштрованный, уверенный в себе, энергичный, невозмутимый и т.п. «Отчетливый» юнкер должен был уметь лихо отдавать честь и становиться во фронт, быть одетым с иголочки, знать боевые отличия, формы, имена командиров, масти лошадей, и все мельчайшие особенности кавалерийских полков Империи, беспрекословно подчиняться ритуалу «Славной Школы», вплоть до шалостей, проказ, эскапад.

О науках — разговор особый. На экзаменах в училище главное — отчетливость ответов, бравая выправка и тактичное очковтирательство. Кавалеристу науки не нужны. Кавалерист должен быть отличным наездником, в совершенстве владеть холодным оружием — шашкой и пикой. Дух училища — культ лихости, молодечества и бравады, культ верхового коня.

Юнкер-николаевец остается верен заветам училища и после выпуска — после производства в офицеры. Николаевца всегда за версту можно узнать по его выправке, его не спутаешь ни с выпускником Пажеского корпуса, имеющим подчеркнуто приличный вид мальчика из хорошего дома, ни с кем другим.

Но как же долог и труден этот путь приобщения к традициям «Славной Школы»! Сколь велика разница между «отчетливым корнетом», без пяти минут офицером, хранителем школьного наследия, и «сугубым зверем», неловким, неуклюжим, требующим кропотливой работы над собой! «Корнет» строит презрительную гримасу: «Сугубые звери!.. Вандалы!.. Сарматы!.. Скифы!..»

Особая часть училищных традиций — сокровенные знания, которые бережно хранятся юнкерами, передаваясь от выпуска к выпуску, от «корнета» к «зверю».

— Молодой, пулей расскажите мне по бессмертие души рябчика.

— Душа рябчика становится бессмертной, когда рябчик попадает в желудок благородного корнета, — гласит правильный ответ39.

— Какая разница между корнетом и зверем?

— У зверей есть еще хвост.

— А когда он отваливается?

— После похорон шпака40.

Непосвященный едва ли что-нибудь поймет из этого странного диалога, но удовлетворенный «корнет» торжественно произносит.

— Правильно, молодой! Примите мое корнетское «спасибо».

Значительная часть обязательных вопросов посвящена истории и современному положению кавалерии. Здесь знания «зверя» должны далеко выходить за пределы учебной программы. «Корнеты» спрашивают про отличия всех кавалерийских полков — наградные серебряные трубы, литавры, георгиевские петлицы, ленты и кресты на полковых штандартах. На юнкер¬ском языке это называлось «словесностью» или «дислокацией».

— Молодой такой-то, что на вальтрапе кавалергардов?41

— Правильно, молодой! Доложите капралу, что корнет такой-то вами доволен!..

Но здесь легко и споткнуться, угодить в ловко расставленные «корнетом» сети.

— Сугубый такой-то, какая масть в Александрийском полку?

— Черная, господин корнет!

— Что вы?.. Ошалели, сугубый?.. Черная?.. Ха-ха-ха!.. Пора бы знать! Не черная, а вороная!.. Пачку нарядов!.. Явитесь вахмистру!

— Молодой такой-то, какие подковы в четвертом эскадроне лейб-гвардии Гродненского гусарского полка?

— Железные, господин корнет!

— Ничего подобного!.. Кру-гом!.. Кру-гом!..

— Стальные, господин, корнет!

— Ничего подобного!.. Ошалели, сугубый!.. В четвертом эскадроне подковы обыкновенные!.. Пора бы знать!.. Кру-гом!.. Ногу выше!.. Отчетливей!

— Сугубые звери!.. Вандалы!.. Сарматы!.. Скифы!..

— Трррепещи, молодежь!..

Подобные допросы производились в течение всего дня и среди ночи. Незнание строго каралось поворотами кругом, приседаниями, отжиманиями. Можно было остаться без отпуска. И так весь первый год обучения.

«“Звери” должны были знать некоторые факты из истории русской кавалерии, которые не являлись частью обязательной программы обучения. Например, имена командующих всех кавалерийских полков, где дислоцировались их полки; уметь до малейших подробностей описать их форму и т.д. и т.п. Мало того, мы должны были запомнить имена любимых девушек всех корнетов. Девушки постоянно менялись, и не было конца этой изнурительной процедуре запоминания девичьих имен»42.

Несколько обязательных вопросов касались научных терминов и некоторых нелюбимых юнкерами учебных дисциплин. «Правильные» ответы подчеркивали пренебрежительное и насмешливое к ним отношение.

На вопрос: «Что такое прогресс?» следовало без запинки ответить: «Прогресс есть константная эксибиция секулярных новаторов и тенденция коминденции». Механика определялась юнкерами как «экстракт феноменальной глупости»43.

«Существовала, кроме этого, еще и неофициальная “словесность”, менее обязательная, но все же приличествующая хорошо выправленному и “отчетливому“ сугубцу. Она была отчасти характера анекдотического, отчасти философски-практического, в большинстве случаев малоприличного содержания»44.

«Зверю» вменялось знание некоторых ходивших по училищу стихов, преимущественно похабного характера, хотя и с элементами юмора. К ним относилось, например, стихотворение под названием «Стоянка Ямбургского полка». Ямбургский драгунский полк был известен своей неудачной стоянкой и потому при разборе юнкерами офицерских ваканский не пользовался успехом. Обычно туда попадали юнкера Елисаветградского и Тверского кавалерийских училищ, перед которыми николаевцы имели преимущество при выборе места службы. Это обстоятельство и побудило автора, сохранившего свою анонимность, сочинить про полк вирши, из которых благовоспитанные выпускники «Славной Школы» не позволили себе привести в своих мемуарах почти ни строчки45.

Авторство еще нескольких стихов известно. Они принадлежали перу прославленного выпускника Школы, «корнета Лермонтова». Впервые они увидели свет в рукописном журнале «Школьная заря», который Лермонтов выпускал вместе со своими товарищами. Названия этих стихов — «Уланша», «Гошпиталь» и «Петергофский праздник».

Откуда юнкерам был известен текст этих произведений? По предположению однокашника поэта А.М. Меринского, журнал «Школьная заря» долгое время тайно ходил по рукам в Школе46. Если эта версия ложна, значит, они сохранялись в устной традиции, передаваясь от выпуска к выпуску. Во всяком случае, ни в одно из полных собраний сочинений Лермонтова, включая советские, эти стихи не вошли. С точки зрения поборников традиций «Славной Школы», исполнение приказа продекламировать тот или иной похабный стишок развивало в юнкерах слепое повиновение командирам, необходимое в армии.

Следует оговориться, что повышенный интерес юнкеров к эротической сфере, выраженный в ранних стихах Лермонтова и вообще свойственный подростковому возрасту, вовсе не означал, что «отчетливый корнет» должен непременно являться заправским ловеласом, поставившим целью своей жизни покорить как можно больше женских сердец. По свидетельству выпуск¬ников училища, напротив, бабники большим уважением в юнкерской среде не пользовались, и вообще разговоры о женщинах занимали весьма скромное место. В представлении юнкеров женщина являлась олицетворением слабости, духовной и физической немощи, сентиментальных капризов, ветрености и кокетства, что никак не могло отвечать юнкерскому идеалу лихого кавалериста47.

Важнейшее место в «словесности» занимала, безусловно, «Звериада» — юнкерская песня. Песня с таким названием существовала не только в Николаевском училище, но также и в других военно-учебных заведениях, хотя современники указывали на то, что «Звериада» распространилась по России именно из стен «Славной Школы». Сопоставление текстов «Звериад» разных заведений действительно позволяет предположить, что все они имели один источник.

В «Славной Школе» «Звериада» имела прямое отношение к цуку. Каждый «зверь» был обязан назубок знать содержание «Звериады» и воспроизводить его по первому требованию «корнета». Ошибки и незнание, разумеется, строго карались. В Школе все юнкера были убеждены, что первоначальное авторство этой песни восходит к самому Лермонтову. Доказательствами, подтверждающими или опровергающими это мнение, мы не располагаем.

Полный текст николаевской «Звериады», к сожалению, неизвестен. Отдельные ее фрагменты приведены на страницах романа Г.И. Гончаренко, который так и называется: «Звериада».

Основная часть песни была посвящена прощанию с училищем. В этом и заключался ритуальный смысл «Звериады» как прощальной песни.

Когда настанет то мгновенье,

Когда скажу в последний раз–

Прощайте, стены заведенья,

Я не увижу больше вас!

Прощайте, иксы, плюсы, зеты,

Научных формул легион,

Банкеты, траверсы, барбеты,

Езда в манеже без стремен!

Прощайте, все учителя,

Предметы общей нашей скуки,

Уж не заставите меня

Приняться снова за науки!..

В «Звериаде» юнкера высмеивали своих не всегда любимых педагогов и воспитателей. Очевидно, что содержание этого фрагмента должно было ежегодно дополняться, вместе со сменой преподаватель¬ского состава. Хотя прежде сочиненные стихи не забывались. Так, в «Звериаде» 1890-х годов упоминается некий ротмистр Собин (впоследствии полковник), эконом Николаевского кавалерийского училища в 1869–1883 гг., что свидетельствует об удивительной преемственности между поколениями юнкеров, из года в год сохранявших текст песни:

Прощай, наш Собин-эконом,

Грабитель пирогов и булок,

На них построил себе дом,

Фасадом прямо в переулок!..

Заключительные слова звучали так:

За друга друг стоял горою,

В беде друг друга выручал,

И будут вечными друзьями

Солдат, корнет и генерал48.

Последние две строчки были выгравированы на внутренней части памятных серебряных колец, которые заказывали себе все выпускники училища.

«Звериада» не имеет своих аналогов в советских и постсоветских армейских традициях, хотя отдаленное сходство можно найти между нею и «дембельскими альбомами». Обычай высмеивать преподавателей можно обнаружить и в так называемых «последних звонках», устраиваемых во всех российских школах с незапамятных времен. Хотя, учитывая публичный характер этих мероприятий, шутки не переходят пределы дозволенного.

Глава V

Похороны химии

Юнкера и наука

Одной из существенных черт «отчетливого юнкера», воспитанного училищной традицией цука, было весьма прохладное отношение к наукам вообще и к процессу обучения в частности. Юнкерская формула о науках гласила:

«Никаких языков — кроме копченых!

Никаких тел — кроме женских!

Никаких карт — кроме игральных!

Никаких историй — кроме скандальных!»49

Эта традиция «Славной Школы» была очень древней и, надо сказать, подчас поощрялась начальством училища и офицерами. Еще барон К.А. Шлиппенбах, начальник училища лермонтовских времен, был, по словам И.В. Аненнкова «враг всякой науке», всему предпочитая военную муштру.

Два десятилетия спустя, когда в Школу поступил будущий композитор М.П. Мусоргский, а место начальника занимал А.Н. Сутгоф, положение дел нисколько не изменилось. Н.И. Компанейский вспоминает:

«Гг. корнеты считали унизительным для себя заниматься подготовкой уроков. Мнение это разделял и директор школы Сутгоф. Все мечты гг. корнетов были сосредоточены на величии и чести гвардейского мундира. Высшая похвала в школе была “настоящий корнет”, юнкера называли любимого всеми священника Крупского — корнетом Крупским. Свободное от фронтовых занятий время юнкера посвящали танцам, амуру и пьянству. Генерал Сутгоф строго преследовал, чтобы пьяные юнкера не возвращались в школу пешком и не пили простую водку, заступался за честь школы и гордился, когда юнкер возвращался из отпуска пьяный шампанским, развалясь в коляске на собственных рысаках. В таком-то заведении <…> воспитывался юноша Мусоргский, с увлечением занимавшийся немецкой философией, чтением исторических сочинений и переводами иностранных книжек, за что генерал Сутгоф, принимавший в нем близкое участие, распекал его: “Какой же, mon cher, выйдет из тебя офицер?”»50.

Со временем, когда требования к уровню подготовки офицеров существенно повысились, юнкера начали дифференцировать науки, разделяя их на «полезные», нужные будущему кавалеристу, и «сугубые», то есть скучные и бесполезные.

Самыми «сугубыми» считались в училище химия и механика, в особенности химия. К ним относились с подчеркнутой небрежностью.

«На уроках химии юнкера сидели в белых перчатках, чтобы их руки не пострадали от реактивов и порошков. С таким отношением к учению нельзя было рассчитывать, что занятия принесут особую пользу»51.

Перчатки на химии имели не только практическое, но и символическое значение: прикасаться к «сугубым» наукам голыми руками считалось преступлением.

Юнкера, получившие по химии или механике единицу, переходили в течение одного дня на «корнетское положение», то есть освобождались от всех запретов, налагаемых на «зверей». Можно было свободно гулять по «корнетским» проходам и лестницам, держать руки в карманах, валяться на койке. Можно было на «корнетских правах» цукать своих товарищей–«зверей». Но получивший хотя бы случайно полный балл по «сугубой» науке докладывал об этом взводному вахмистру и становился перед своей койкой «под шашку»52. Таким образом, цук причудливо проявлялся и в самом процессе усвоения знаний.

Г.И. Гончаренко в своем автобиографическом романе о Николаевском училище рисует образ «правильного» юнкера, который, когда на химии его вызывали к доске, всегда писал на доске мелом «H2O». Этим его познания по предмету исчерпывались. Полученный им балл, разумеется, был невысок53.

Следует заметить, что пренебрежение любой из дисциплин в училище имело прямые последствия для дальнейшей карьеры будущего офицера. Разбор вакансий после выпуска происходил на основе общей суммы баллов, полученных в ходе обучения. Преимущество имел тот, у кого общий балл был самым высоким. Соответственно, имея низкие оценки, юнкер мог распрощаться навсегда с надеждой служить в избранном им полку, а иногда приходилось вовсе отказаться от мысли поступить в гвардию и довольствоваться заурядным армейским полком. Но такой риск не смущал юнкеров, и традиция бережно сохранялась.

В начале XX в. химию вовсе исключили из программы училища, но прежняя нелюбовь к ней юнкеров перешла на прочие «сугубые» науки, к которым относилась, в том числе, артиллерия.

Как и в прежние времена, многое в училище зависело от начальников, которые в большинстве своем когда-то тоже учились в «Славной Школе» и вставали «под шашку» за полный бал по химии. В 1908–1912 гг. начальником Николаевского училища был генерал-майор Е.К. Миллер, впоследствии известный деятель Белого движения, глава РОВС в эмиграции, похищенный большевиками и тайно казненный в Москве в 1939 г. Будучи выпускником училища, Миллер был фанатично предан его традициям, поэтому юнкера могли смело презирать «сугубые» науки, не страшась наказания.

«Как-то на уроке по артиллерии произошел такой случай. Во время урока в класс вошел начальник школы генерал Миллер. В это время у доски стоял юнкер, который не мог ответить на простой вопрос. Преподаватель, полковник артиллерии, увидев генерала, пришел в сильное волнение. Если бы он тут же отправил юнкера на место, это было бы подозрительно; что ему оставалось делать? Преподаватель мгновенно сориентировался и объяснил генералу:

— Я уже выслушал ответ юнкера, но, перед тем как отпустить его, хочу задать ему главный вопрос.

Генерал Миллер одобрительно кивнул, а преподаватель мучительно пытался придумать вопрос, на который юнкер смог бы ответить. Наконец он спросил:

— Можно ли из орудия поразить цель, если она не видна?

Вопрос заставил юнкера задуматься, хотя любому известно, как происходит стрельба из артиллерийских орудий.

Итак, после нескольких минут мучительных раздумий юнкер вытянулся и бодро ответил:

— Если отдан приказ, то можно.

Генерал Миллер, сам выпускник Николаевского кавалерийского училища, очень довольный ответом курсанта, громко прошептал побледневшему от гнева полковнику:

— Отлично вымуштрованный юнкер»54.

Специфическое отношение юнкеров к «сугубым» наукам не ограничивалось одними белыми перчатками и запретом на получение высоких баллов. После завершения курса юнкера совершали своеобразный ритуал прощания — «похороны», когда все учебники по «сугубой» науке собирали в один общий костер и торжественно сжигали. Таким образом, каждый год «сугубая» наука изучалась не только в перчатках, но и по новым учебникам.

К сожалению, не сохранилось никаких свидетельств о том, как именно обставлялся ритуал «похорон» в Николаевском училище. Известно, однако, что данная традиция существовала и в кадетских корпусах, а также в некоторых военных училищах. А.И. Деникин пишет:

«Периодически устраивались “похороны”, с подобающей торжественностью. Хоронили “науки”, учебники или юнкера, переведенного в “третий разряд” (штрафной — С.Т.). За “гробом” шествовали “родственники”, а впереди “духовенство”, одетое в ризы из одеял и простынь. “Духовенство” возглашало поминание, хор пел, впоследствии — когда заведены были училищные оркестры — чередуясь с музыкой. Несли зажженные свечи и кадила, дымящие махоркой. И процессия в чинном порядке следовала по всем казематам до тех пор, пока неожиданное появление дежурного офицера не обращало в бегство всю компанию, включая и покойника. Можно подумать, что это — предтечи “безбожников”… Нимало. Представьте себе, что большинство участников похорон были люди верующие, смотревшие на традиционный обряд как на шалость, но не кощунство»55.

В чем причина такого пренебрежения к наукам, ставшим важнейшими для армии в XX веке? Уже в Первую мировую войну, 22 апреля 1915 г., — немцами впервые было применено химическое оружие — отравляющие газы. Тогда же Н.Д. Зелинский изобретает первую химическую защиту — противогаз. Весь XX век химическое оружие, артиллерия становятся все более совершенными, тогда как кавалерия, как род войск, к середине века окончательно отмирает. Быть может, ненависть юнкеров-кавалеристов к «сугубым» наукам выражала нежелание кавалерии уступать свое место новым видам оружия?

Так или иначе, романтическое пристрастие к образу лихого кавалериста, слепая уверенность в том, будто бы лихая кавалерийская атака по-прежнему решает исход любого сражения, были характерны для военной молодежи начала XX в.

Справедливости ради прибавим, что некоторые дисциплины, имеющие, с точки зрения юнкеров, прямое отношение к их будущей специальности, пользовались большим уважением. Самым интересным для них предметом была История конницы — история «оружия богов», как говорили юнкера. Выше мы отмечали, что требования «корнетов» к «зверям» по этому предмету выходили далеко за рамки учебной программы. Все без исключения юнкера интересовались гиппологией (ныне — коневодство). На последнем экзамене по данному предмету они должны были в числе прочего подготовить копыта и подковать лошадь. Вниманием юнкеров пользовалась военная тактика.

Наконец, юнкер, не освоивший верховую езду — профилирующий предмет училища, которому ежедневно отводилось по 1,5–2 часа, — лишался права выпуска как в гвардейскую, так и в армейскую кавалерию и с позором отправлялся служить в пехоту. Зато хороший наездник был всегда на виду у начальства, пользовался уважением товарищей, ему сходили с рук все проказы и шалости, и он мог спокойно получать низкие баллы по всем другим предметам, не рискуя быть отчисленным из училища.

За пренебрежение к «сугубым» наукам юнкера жестоко поплатились уже на полях Первой мировой войны. В.Литтауэр, воевавший в рядах Сумского гусарского полка, крайне сожалел, что в свое время, подчиняясь традиции «Славной Школы», не изучил должным образом предмет «Армейские средства связи» и взрывчатые вещества. Не раз ему приходилось попадать в такие ситуации, когда отсутствие или недостаток знаний не позволял ему выполнить боевую задачу56.

Глава VI

«Похороны шпака»

Ночные церемонии в юнкерских училищах и кадетских корпусах

Юнкера, днем занятые строевой подготовкой, верховой ездой, учением, репетициями к экзамену, были почти всегда под надзором преподавателей, сменных офицеров, начальства. Но когда наступала ночь, училище жило своей особенной жизнью, недоступной для посторонних любопытных глаз.

Казенное однообразие юнкерского существования призваны были оживлять всевозможные ночные церемонии и ритуалы, которые совершались втайне от начальства, иногда при молчаливом попустительстве дежуривших офицеров.

Г.И. Гончаренко описывает традицию чтения «приказа по курилке», бытовавшую в годы его пребывания в «Славной Школе» (1895–1897)57. После ужина, когда эскадрон расходился по взводам, а дежурный офицер запирался в своей комнате, по неслышному сигналу юнкера стекались в курилку со свечными огарками в руках. «Звери» стояли навытяжку, не смея пошевелиться. «Корнеты» окружали их пестрой толпой: каждый имел на голове фуражку того полка, в который собирался выйти.

В этой торжественной обстановке один из «корнетов» зачитывал зычным басом так называемый «Приказ по курилке №1», в котором в шуточной форме указывалось, как юнкеру вести себя на улице, в обществе, при посещении публичных мест и т.д. Например:

«§11. На променадах по Невскому прошпекту не останавливаться перед паштетными и отнюдь не щелкать зубами!

§12. Дефилируя мимо пехотных училищ, гнать извозчика аллюром не ниже галопа!

§13. Беседуя на ассамблеях с молодыми особами женского пола, отнюдь не хватать оных за грудь и за прочие неприсутственные места!»

«Звери» должны были слушать «Приказ» с благоговением и серьезностью. Малейший смешок карался стоянием «под шашкой» и нарядами вне очередь.

Потом свечи внезапно гасли, и юнкера начинали петь «Звериаду».

Собрания в курилке и чтение очередных приказов продолжались в течение всего года. «Корнеты» как бы постепенно приобщали молодых к сакральным знаниям, открывали им тайну училища, которую те, в свою очередь, должны были передать следующим поколениям. «Тайна» включала в себя некоторые аспекты истории училища, черты их повседневного быта и главное — учение о неравенстве «отчетливых корнетов» и «сугубых зверей» — «косматых варваров», «скифов», «вандалов», «сарматов» с их осечками, промахами, нарушающих вековые заветы, пятнающих чистоту традиций «Славной Школы».

После училищного праздника 9 мая оба курса выезжали в Дудергоф — в Красносельские военные лагеря, куда стекались юнкера всех военных училищ Петербурга и почти все гвардейские и армейские части Петербургского военного округа. Здесь в отношении к «зверям» происходила заметная перемена. Цук становился значительно мягче. Многие «корнеты» уже сходились со «зверями», пили на брудершафт. Перед производством старшего курса в офицеры цук прекращался окончательно. «Корнеты» были заняты разбором вакансий, примеркой офицерской формы и прочими хлопотами. А прежние «звери» становились уже доблестными наследниками, хранителями лермонтовских заветов, священных школьных традиций, которые должны были передать следующему курсу.

Существует мнение, что в кавалерий¬ских училищах была установлена особая церемония для производства «зверей» в «корнеты», которая проводилась, конечно же, втайне от начальства, в конце первого года обучения. Ни один из цитируемых нами мемуаристов-выпускников не упоминает об этой традиции. Поэтому мы не можем утверждать, что в Николаевском училище она действительно практиковалась. Однако полковник В.Н. Биркин в своем романе-мемуарах «Кадетский корпус» описывает такую церемонию, называя ее ритуалом «похорон шпака». Биркин указывает, что дело происходило в «южной школе». Нетрудно догадаться, что речь идет о Елисаветградском кавалерийском училище. Биркин, пехотный офицер, служивший воспитателем в Донском кадетском корпусе, вероятнее всего, пишет со слов своих учеников, после окончания корпуса поступивших в Елисаветградское училище.

«Это торжество устраивается в первую же ночь после весеннего смотра езды младшему классу. Офицеры знают эту традицию и не показываются в эскадроне. Вахмистр и портупеи тоже не принимают в ней участия. Традиционный парад принимает старший из корнетов второгодников — “майор” по прозвищу. Первая часть торжества состоит в том, что корнеты садятся верхом на зверей и проходят церемониальным маршем мимо “майора”. Если звери были послушны в году, то проходят только раз. Звери без мундиров, в одних рубашках, к хлястику привязаны поясные ремни, изображающие хвосты.

— Поздравляю всех зверей с потерей хвоста! — кричит майор.

— Ура-а-а! — Звери сразу нарушают порядок строя, сбрасывают с себя корнетов и стремительно скрываются в спальне. Теперь корнеты выстраиваются сзади “майора”… Сигнал!… И бывшие звери, в полной парадной форме, строем выходят из эскадрона. Новый парад, но уже настоящий.

— Хорошо! Господа… — зычно кричит “майор”. — Поздравляю вас с производством в корнеты.

— Покорнейше благодарим! — лихо отвечают корнеты и вновь скрываются в спальне.

Наступает третье действие торжества. Из спальни показывается шествие ряженых. Несут аналой, горящие свечи. За ними следуют певчие. Нарядные корнеты торжественно на плечах несут труп шпака, одетого во фрак. Костюм набит соломой, бумагой, вместо лица смешная маскарадная маска. Цилиндр и обязательно белоснежная манишка, рукавчики и воротнички. Чучело несут к камину, а то выносят и на двор. Торжественно кладут перед аналоем, и ряженые начинают панихиду.

Поют “Звериаду” и всякую всячину, придуманную юнкерами всех выпусков. Тут влетает всем и каждому, кто попал на зубок юнкеров. Ряженные священниками и дьяконами наперебой возглашают стишки, куплеты и специальные выражения, подражая жестам и голосам тех, к кому они относятся. Хор отвечает пением, которое лучше не слушать…

<…>

Затем возглашается вечная память шпаку, и чучело сжигается. Шпак сгинул! С этого момента клички “зверь” и “шпак”, запрещены. Промахнувшийся немедленно должен ставить выпивку. Начинается новое веселье, ловля на словах “зверь” и “шпак”, чтобы выпить винца. Новые корнеты угощают старых шампанским. Старые платят штраф шампанским за ошибку в обращении к новым корнетам. В выпивке недостатка нет. Служители эскадрона, во всякое время дня и ночи, мигом доставят все что угодно и в каком угодно количестве. Это их главный заработок. Многие прямо разбогатели на этом.

Пьют тоже по законам, неизвестно когда установленным, но крепко почитаемым. Сперва пьет старший корнет, поздравляет младшего и щелкает перед его носом пальцами. Молодой делает лихой поворот налево кругом. Затем молодой поздравляет своего цукателя с избавлением от зверей, пьет за его здоровье и тоже щелкает пальцами перед носом корнета. Старый делает такой же поворот кругом. Повороты обозначают полное равенство, наступившее после сожжения шпака, но равенство осмотрительное и почтительное.

Злобы нет. Цук забыт. Все веселы. Все смеются. Иногда и начальство принимает участие в этом торжестве, крепко связывающем воедино кавалерийскую семью»58.

Слово «шпак» как сейчас, так и тогда означало гражданского человека, чуждого военной среде. «Похороны шпака» символизировали то, что «зверь», пройдя суровые испытания цуком, может быть принят в военную семью. Как хорошо видно в приведенном описании, юнкера всячески пытались подчеркнуть наступившее равенство, упразднение той самой неформальной иерархии, которая и составляет природу дедовщины. Здесь и сам начальник училища оказывался равным вчерашнему «зверю».

Выпускники одного училища, независимо от возраста, действительно чувствовали свою принадлежность к некому братству, всегда держались вместе, оказывали друг другу поддержку. В.Литтауэр рассказывает о том, как вскоре после производства в офицеры, когда не прошло и месяца, как он оставил «Славную Школу», он случайно встретил в ресторане своего бывшего училищного командира эскадрона.

«Постороннему человеку вполне могло показаться, что он наблюдает за встречей двух закадычных друзей. Школьные узы были невероятно сильны. К примеру, в театре или на ипподроме какой-нибудь старый генерал мог подойти ко мне, простому юнкеру, и представиться:

— Я такой-то. В таком-то году закончил “Славную Школу”»59.

Но вернемся к юнкерским ночным церемониям. Здесь сами собой напрашиваются параллели с современной армией, где переход от одной ступени службы к другой также сопровождается соответствующими церемониями. Обычно двухлетний срок службы делится на четыре полугодия. Солдат, таким образом, последовательно называется: 1) «духом» (или «салабоном», «щеглом», «чижиком», «гусем»); 2) «слоном» (или «моржом», «ленником», «старшим гусем»); 3) «черпаком» («котлом», «помазком», «фазаном»); 4) «дедом» и, наконец, «дембелем» или «каратином» после окончания срока службы до приказа об увольнении.

«Переход солдат из одной категории в другую часто связан с переходным обрядом — переводом. Формы перевода различны в различных частях; существует, например, такой обряд: солдат должен получить столько ударов ремнем, сколько месяцев ему осталось служить, все это он должен переносить молча. Однако когда котла переводят в деды, удары ему наносят ниткой, при этом он должен кричать во весь голос, как будто от сильной боли»60.

Помимо юнкерских училищ, эти традиции в основных своих чертах существовали и в кадетских корпусах, где практиковались в виде закрытых ночных парадов. Командовал такими парадами старший выпускной класс, точнее «выпускной совет» с «генералом» выпуска, «полковниками» и «майорами». Как и в юнкерских училищах, кадеты использовали элементы офицерской формы, как бы подчеркивая преодоление очередного этапа в жизни на пути к вожделенному офицерскому званию.

В Первом Русском кадетском корпусе в Сараево центральным эпизодом ночного парада была передача традиций следующему выпуску, которая выражалась в назначении нового «генерала выпуска», нового Выпускного совета и торжественной передаче «Звериады» — сборника стихов юмористического характера о жизни корпуса.

«Начальство, конечно, не всегда было снисходительно к такому нарушению правил, как ночные парады, открывание зала без разрешения, уход в отпуск всех, в том числе и наказанных без отпуска, а также ночной уход младшей роты из ротного помещения. Но, несмотря на все препятствия со стороны начальства, все это выполнялось с военной точностью. Символом единства и кадетской спайки сделалось в дни парадов выпивание вина из общей чаши, которая называлась “Братина”, а подчинение старшим выражалось в офицерских погонах и шашках, которые носили на этих парадах члены Выпускного совета»61.

Со временем традиция выпускного парада настолько утвердилась в корпусе, что на эту церемонию приходили лица, не только не имеющие отношение к корпусу, но вообще к армии62.

Окончание следует

1 Клепиков Д.В. Дедовщина как социальный институт. Автореферат … к. соц. н. СПб., 1997. С. 16.

2 Дерюгин Ю.И. «Дедовщина»: социально-психологический анализ явления //Психологический журнал. 1990. Т.11. № 1. С. 109.

3 Аналитический центр группы «НСП». Результаты работы семинара по теме «Истоки дедовщины в Советской Армии». Июль 2002 года //http://www.situation-rus.narod.ru/mater/dedov/Dedovschina.htm.

4 Семенов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Том I. Пг., 1917. С. 162.

5 Алпатов Н.И. Учебно-воспитательная работа в дореволюционной школе интернатного типа (из опыта кадетских корпусов и военных гимназий в России). М., 1958. С. 55.

6 См. напр.: Епанчин Н.А. На службе трех Императоров. Воспоминания. М., 1996. С. 70.

7 Мацкевич И.М., Эминов В.Е. Преступное насилие среди военнослужащих. М.: Юрист, 1994. С. 3.

8 Клепиков Д.В. Дедовщина как социальный институт. С. 10, 19.

9 Аналитический центр группы «НСП». Результаты работы семинара по теме «Истоки дедовщины в Советской Армии». Июль 2002 года //http://www.situation-rus.narod.ru/mater/dedov/Dedovschina.htm.

10 Впервые указал на тождественность цука и дедовщины Н.И. Марченко. Марченко Н.И. К вопросу о генезисе и сущности неуставных взаимоотношений //Социологические исследования. 1993. № 12. С. 112–115.

11 Первый Русский Великого князя Константина Константиновича кадетский корпус //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине /Сост. и ред. С.В.Волков. М., 2003. С. 757–758.

12 Там же. С. 759.

13 Там же. С. 760–761.

14 Воробьев Н.Н. О традициях //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине. С. 693–694.

15 Калашников И.А. Обучение и воспитание в российской армии (XVII-XIX вв.): Сб. лекций. М., 1993. С. 9.

16 Там же. С. 11.

17 Литтауэр В. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920 /Пер. с англ. М., 2006. С. 63.

18 Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 345.

19 Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 275.

20 Литтауэр В. Указ. соч. С. 19–20.

21 Трубецкой В.С. Записки кирасира //Князья Трубецкие. Россия воспрянет! М.: Воениздат, 1996. С. 422.

22 Марков А.Л. Кадеты и юнкера. Русские кадеты и юнкера в мирное время и на войне. Буэнос Айрес, 1961. С.182.

23 Литтауэр В. Указ. соч. С. 19–20. С. 19.

24 Аналитический центр группы «НСП». Результаты работы семинара по теме «Истоки дедовщины в Советской Армии». Июль 2002 года //http://www.situation-rus.narod.ru/mater/dedov/Dedovschina.htm.

25 Литтауэр В. Указ. соч. С. 19.

26 Марков А.Л. Указ. соч. С. 186.

27 Аналитический центр группы «НСП». Результаты работы семинара по теме «Истоки дедовщины в Советской Армии». Июль 2002 года //.

28 Там же.

29 Марков А.Л. Указ. соч. С.178-180.

30 Биркин В.Н. Кадетский корпус. Рукопись. Т.II. С.418. Рукопись была любезно предоставлена нам ее владельцем, Андреем Владимировичем Бабкиным.

31 Там же. С.414-417.

32 Марков А.Л. Указ. соч. С.190.

33 Литтауэр В. Указ. соч. С.32.

34 Там же. С.31.

35 Биркин В.Н. Указ. соч. С.417.

36 Трубецкой В.С. Указ. соч. С.421.

37 Компанейский Н.И. Воспоминания… //М.П.Мусоргский: к 50-летию со дня смерти. 1881-1931. Статьи и материалы /Ред. Ю.Келдыш и В.Яковлев. М., 1932. С.107-108.

38 См.: Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада. Записки Черкесова. Роман. Рига, 1931. С.95.

39 См.: Трубецкой В.С. Указ. соч. С.421.

40 Биркин В.Н. Указ. соч. С. 418–419.

41 Приведенные ниже диалоги заимствованы преимущественно из произведения: Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада.

42 Литтауэр В. Указ. соч. С. 31–32.

43 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада. С. 81, 327; Вадимов Е. (Лисовский Ю.И.) Корнеты и звери («Славная школа»): Очерки. Белград, 1929. С. 20.

44 Марков А.Л. Указ. соч. С. 178–180.

45 См.: Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада. С.327.

46 Меринский А.М. М.Ю.Лермонтов в юнкерской школе // М.Ю.Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 171.

47 См.: Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Указ. соч. С. 76–77.

48 После восстановления Николаевского кавалерийского училища в эмиграции последние строки были переведены в прошедшее время: «И были вечными друзьями /Солдат, корнет и генерал». См.: Черепов В.А. Последние корнеты //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине. С.806.

49 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Указ. соч. С. 35.

50 Компанейский Н.И. Указ. соч. С. 108.

51 Литтауэр В. Указ. соч. С. 20.

52 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Указ. соч. С. 31, 270.

53 Там же. С. 60. Речь идет о реальном лице, С.А.Пушкине, внуке поэта, окончившем Николаевское кавалерийское училище в 1896 г.

54 Литтауэр В. Указ. соч. С. 21.

55 Деникин А.И. Указ. соч. С. 255.

56 См.: Литтауэр В. Указ. соч.

57 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Указ. соч. С. 42–47, 69, 307–308.

58 Биркин В.Н. Указ. соч. С. 419–421.

59 Литтауэр В. Указ. соч. С. 25.

60 Аналитический центр группы «НСП». Результаты работы семинара по теме «Истоки дедовщины в Советской Армии». Июль 2002 года //http://www.situation-rus.narod.ru/mater/dedov/Dedovschina.htm.

61 Первый Русский Великого князя Константина Константиновича кадетский корпус. С. 762.

62 Там же. С. 763.

(22 октября 2007 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов