19 августа 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Иван СОЛОНЕВИЧ
Что есть масса?

Солоневич Иван Лукьянович (1891–1953) — известный русский эмигрантский публицист. Печатаемый фрагмент является архивной частью большой книги о «Социализме...»

Банальная формулировка нынешнего положения вещей в Европе звучит так: социализм овладел массой. Или: вожди социализма сумели овладеть массой. Или: некультурные массы были завоеваны демагогами. Самый выдающийся из теоретиков «массы» или «толпы» французский философ Густав Лебон наговорил по этому поводу несколько томов весьма остроумных вещей — вроде того, что масса, или толпа, лишена рассудка, совести, чести, что она действует под влиянием случайных и животных импульсов, что вообще толпа — это многомиллионный человеческий скот, которого, прежде всего, нужно держать в ежовых рукавицах. Мне лично Густав Лебон, равно и прочие теоретики «массы», очень напоминают ту же крыловскую обезьяну, которую я только что имел честь цитировать: смотрится человек в зеркало и ругается самими нехорошими словами.

Что есть масса? А это как для кого. Для врача — это пациенты, для оратора слушатели, для писателя — читатели, для кабатчика — завсегдатаи, для адвоката — клиенты, для военных — штатские, для духовных — светские. Только такой неспециализированный бедняга, как рабочий и крестьянин, никого не имеет возможности обзывать массой. На основании всего моего жизненного опыта думаю, что русский мужик является «массой», лебоновской массой, меньше, чем кто бы то ни было в мире, и по той простой и доказуемой причине, что он менее, чем кто бы то ни было в мире, склонен модничать, а тяга за модой есть основной признак всякого несамостоятельного и лишенного корней существа, то есть массы в ее лебоновском понимании. Это есть признак легкой внушаемости, обусловленной недостаточностью, пустотой внутреннего «я». Внушаемость может поддаться и крику «пожар» и лозунгу «грабьте награбленное», и ницшеанской философии, и коммунистической программе.

С этой точки зрения, особой разницы нет <между>: человеком, который чувствует себя несчастным без самомоднейшего галстука, и человеком, который чувствует себя отсталым без самоновейшей философской теории. Не ощущая своей собственной ценности, он стремится «получить значение», не отстать от моды, не отстать от века. У него должен быть новейший покрой брюк, как и новейший покрой мыслей. Самый массовый тип современного человечества есть, по-видимому, светская дама: у нее уже ровным счетом ни гроша своего за душой. У русского же мужика как было «свое» тысячу лет тому назад так осталось и сейчас. Да, окровавлено, отодвинуто, затуманено, но есть. Ведь не за пролетарскую же революцию дрался он на сталинградском фронте. А за что не хотели драться лебоновские французы?

Я, Иван Лукьянович, конечно, не «масса» в политике, это почти моя профессия. Но в музыке, например, я хуже всякой «массы» — ничего повыше цыганских романсов вообще не понимаю, хотя и старались меня обучить. Это — очень жаль, какая-то радость из мира ушла. Но я «честная масса»: не понимаю и не лезу. Когда играют симфонию Бетховена, я просто ухожу из комнаты, не без зависти по отношению к тем, кто остается и получает какую-то мне недоступную радость. Но я не стану пытаться дирижировать симфоническим оркестром. Русский мужик и русский рабочий, в их совершенно подавляющем большинстве, тоже никакими оркестрами дирижировать не пытались— для этого был использован выдвиженец. Практически русский мужик оказался умнее русского интеллигента, умнее, может быть, не мозгами, умнее сердцем, душой, инстинктом. Не он растряс Великую Империю, и не он заботливыми руками вспоил и вскормил нынешних чекистов. Он, ежели и бунтовал, так во-первых, было из-за чего, и во-вторых, бунтовал он, как это проницательно и с опаской отметил даже Маркс, всегда под монархическим знаменем, под знаменем хотя бы и самозванца, но все-таки царя. Это не он, а интеллигенция тщательно пилила сук, на котором сидели и мужик и интеллигент.

Сидел, как впоследствии выяснилось, на этом суке и рабочий. О русском же рабочем революционная история и революционная литература создали в русском общественном мнении принципиально неправильное представление. В качестве образчика пролетарских доблестей был взят, с одной стороны, петербургский рабочий, который по целому ряду исторических причин был менее русским рабочим, чем все остальные рабочие Империи, и, с другой стороны, был взят деклассированный элемент рабочего класса. Вот, например, те портовые отбросы, которые устраивали в Одессе «дни мирного восстания», о которых я писал в «России в концлагере».

Я не буду здесь еще раз приводить доводов этой книги. Повторю только одно: на веселых просторах советского жития я достаточное время провел среди рабочих и крестьян, и даже под покровительством и началом рабочих и крестьян. В 1935 году, работая над своей книгой и еще не зная западноевропейской «массы», я дал этим людям очень душевную, но все-таки очень сдержанную оценку. Я писал, что мое дело, дело русского интеллигента, работать для русского рабочего и русского мужика, а на все остальное я имею право и наплевать. Теперь я достаточно ясно вижу, почему я действительно имею право наплевать. И я знаю, если я скажу, что русская «масса» сейчас, такая забитая и окровавленная, есть все-таки лучшее, что имеется в этом мире, то меня, конечно, обвинят в шовинизме. Ну и пусть — тоже наплевать.

Русскую «массу» я взял в кавычки по той причине, что русской «массы» вообще в природе не имеется. Мы, вероятно, наиболее индивидуальный народ в мире — «народ талантливых чудаков», как это сформулировал Горький. «Талантливые чудаки» — «массой», разумеется, быть не могут — ибо тогда они не были бы «чудаками», были бы каждый, как один.

Я вовсе не хочу, чтобы читатели заподозрили меня в желании дать «научное» определение понятию массы. Юристы знают, что из попыток научно определить понятия права до сих пор не вышло ничего. Научных определений понятия «полицейское» право — при зарождении науки (Берг, конец 18 века) было ровно две дюжины— да, двадцать четыре штуки. Сейчас их больше полутораста и, разумеется, всякий автор считает «научным» только свое определение. Я также очень не хотел бы, чтобы мою книгу поняли, как «научную» книгу — не дай, Господи! Это есть книга жизненного опыта.

Сорокапятилетний жизненный опыт в России никогда не приводил меня к необходимости как-то установить мое личное отношение к массе — и по той простой причине, что этой массы я и в глаза не видал. Да, были разные люди, объединенные разными признаками, но это всегда были разные люди, каждый со своим лицом, со своим собственным «я», хорошим или плохим — это уже другое дело. Но они все-таки не были массой в том понимании этого слова, с каким я столкнулся за границей.

Здесь «массу» крыли все, в частности и в особенности русская эмиграция, которая, как известно, сильно обожглась: все «ходила в народ», а народ в нее не пошел, народ, естественно, превратился в «массу». Для теоретического разъяснения этого прискорбного обстоятельства очень пригодился Густав Лебон и прочие «личности», которые со своих философических высот повторяли на разные лады древнеримское «ненавижу невежественный плебс». На всех печатных и непечатных перекрестах стали склоняться слова: масса, толпа, плебс, чернь, простолюдины. Один их правых эмигрантских публицистов — Георг Майер договорился в правой русской газете «Возрождение» до того, что культура-де есть яд для простолюдина и что ни Гоголя, ни Белинского— вопреки некрасовскому завету, мужику и в руки давать нельзя: он только для избранных. Избранным же является, конечно, он, Георг Майер, идеолог пропившегося помещика...

Западноевропейская (и американская тоже) почва давала достаточные основания для возникновения вопроса о массе. Освальд Шпенглер поставил вопрос о том, что европейская культура неотвратимо идет к ликвидации человеческой индивидуальности: мотив, который значительно раньше так беспокоил нашего Константина Леонтьева. В европейской и американской литературе стало проявляться заметное беспокойство по поводу «нивелирующего влияния цивилизации», которая-де вырабатывает тип Babbit «Mainshret», массового человека, человека стандартизированно производимого на конвейере всего комплекса современной культурной жизни, человека со стертым собственным лицом. Этот-де человек, лишенный своих собственных внутренних опорных точек, является желанной добычей всяческой демагогии. И его основное свойство есть чрезвычайно легкая внушаемость. Это он, массенменш, давит в пожарной панике своих соседей, это он, как пресловутое панургово стадо, готов за любым вожаком идти в любую дыру, это он потребляет массовое чтиво, выбрасываемое на рынок современными ротационными машинами. О таком человеке писал еще и до войны наш петербургский (это очень важно, что петербургский) сатирик Саша Черный:

Все в штанах, скроенных одинаково,

При усах, в пальто и котелках.

Я похож на улице на всякого

И совсем теряюсь на углах...

Как бы нам не обменяться личностью:

Он войдет в меня, а я — в него.

Петербург был дырой в Европу — не окном, а дырой. И в эту дыру лилась всякая дрянь — в том числе лился и массовый человек, действительно выработанный европейской культурой. А, может быть, существовавший в ней всегда...

Я делю людей не по происхождению и не по капиталам. Есть более основное деление: есть люди — вот те, кто не поддается ни панике, ни моде. И есть полулюди Babbit’ы, вот те, кто находятся во власти и паники, и моды. Разумеется, что совсем уйти от этого — нельзя. Вы можете как угодно презирать моду, но появиться на современной улице в боярской ферязи было бы совсем излишним героизмом.

«Зачем бесплодно спорить с веком — обычай — деспот лишь людей».

Человек, стоящий на крайнем фланге массовости, ничего своего не имеет. Пустота заполняется подражанием. По тому <же> Саше Черному:

Все сбежались — я тоже сбежался.

Все кричали — я тоже кричал...

Основное свойство — это легкая внушаемость. Своего нет. Все чужое вливается без сопротивления: паника так паника, мода так мода. Наши философические снобы не различили только одного: мода на штаны ничем существенным не отличается от моды на философию. Самыми отвратительными посетительницами глубоко философских лекций Анри Бергсона оказались парижские светские дамы. Знаменитый философ ругался всеми словами, доступными убогому французскому языку.

Если мы к вопросу о «личности и массе» подойдем вот с этой точки зрения, то мы неизбежно упремся в ряд весьма неожиданных вещей. В числе этих неожиданностей окажется и такая: история последних десятилетий — может быть, и столетий, — показала, что «народ» является суммой личностей и что сумма «личностей» может являться массой. В самом деле: русский мужик — такой уж, каким его Бог создал, и водку пьет, и по морде бьет, и родителей время от времени припоминает — но вот за тысячу лет бытия своего — пронес это «я» сквозь тягчайшие испытания истории — и внешние, и внутренние. Его не съели ни татары, ни Петр Первый. Петр Первый был, пожалуй, опаснее, ибо он был врагом внутренним. Мужик съел и татар с их ордами, и Петра с его реформами, некоторые последствия и орд и реформ остаются, правда, и до сих пор. Он отстоял свое православие, и он отстоял свою Россию. Он отстоял свой костюм, приноровленный к климату и к труду, он отстоял свою семью, он отстоял своего Бога и свою Родину — он также отстоит еще и своего Царя — как он его отстаивал десятки раз в истории. Он отстаивает Россию и от большевизма: если бы не его упорство — Россия давно была бы внутренне большевицкой. Колхозы и концлагеря, террор и резня доказывают, что этого нет.

Его тысячелетняя и стомиллионная индивидуальность может вам нравиться и может вам не нравиться — иностранцам она не нравится очень, и для этого есть вполне достаточные основания. Но нужно сказать, что этой индивидуальности мужик не изменил.

Не изменяла ей и допетровская интеллигенция. А после Петра — пошло! Бобчинскими и Добчинскими («петушком, петушком!») бегали за всякой дрянью — только бы она была чужой, не своей. Если женская половина интеллигенции наворачивала на пышные бедра свои всякие кринолины и турнюры — это было полбеды. Но мужская начала наворачивать кринолины на свои мозги. Это было совсем уже плохо: на какую реальную работу можно пролезть в кринолине? Бегали петушками и за Вольером и за Дидеротом, и за Гегелем, и за Ницше, и за Шеллингом и за Марксом. Играли и в галломанию, и в англоманию — так что Грибоедов взвыл и стал советовать учиться у китайцев «премудрому незнанью иноземцев». Ходили и в народ — ходили и обратно. Шестидесятники приходили в ужас от своих наследников — восьмидесятников, восьмидесятники объявляли шестидесятников впавшими в детство идиотиками. Чайковцы проклинали лавровцев, плехановцы — ленинцев, пока ленинцы не вышибли одних, вырезали других, перерезали сами себя. В подвалах «Лубянки» дописывались наганами последние страницы истории нашей петровской интеллигенции. Она была его духовной дщерью. Как он отбросил все русское, как он мотался от Азова — к Нарве, от Нарвы — в Лондон, из Лондона — на Прут, так и она духовно моталась по Сенам и по Темзам, лазила и в Шпрее и в Тибр, пока не очутилась на реках вавилонских эмиграции. Как и Петр всюду, по всему свету искала, бедняга, той правды-истины, которая у всех есть, у нас одних, у нас, Иванов, не помнящих родства, и в помине нету... В дореволюционных стишках так изображалась личность этой интеллигенции:

Вот утром встает социал-демократ,

Член Российской, Великой, Единой

Пролетарскую плоть

в буржуазный халат

Облекает он с кислою миной...

Поплескавши уныло на

«личность» водой,

Не забыв и о «массе» при этом

Опускается он на колени с мольбой,

Пред великого Маркса портретом.

«О, великий учитель», вопил социал,

....................

Повели, чтоб эсеры не знали побед,

Чтоб охранки рассыпались козни,

Чтобы дети грудные рождались

на свет

С точки зрения классовой розни...

Мольба, как видите, исполнена...

Так вот: где же была «личность» и где был «плебс», «масса», «чернь». Основных плебейских слоев населения у нас было два: была рабочая чернь с заводских задворков и была университетская чернь. Настоящий кондовый рабочий за свою пролетарскую чернь — не ответчик. Настоящая русская интеллигенция за свою университетскую чернь тоже не ответчица. Ни Ломоносов, ни Павлов, ни Толстой, ни Достоевский, ни Репин, ни Серов, ни Менделеев, ни Сеченов, ни Пушкин, ни Блок за университетскую чернь не ответчики. Все что было в России первосортного, все оно — каждый по своему— вопило против революционного социалистического безумия, охватившего интеллигенцию. Почти двести лет после Пушкина, сказавшего, что единственная умная сила в России — это правительство; ту же мысль, только уже в тоне истошного вопля повторяет Розанов: «Русская печать и общество, не стой у них поперек горла “правительство”, разорвали бы в клочки Россию и раздали бы эти клочки соседям, даже и не за деньги, а просто за “рюмочку” похвалы. И вот отчего без нерешимости и колебания нужно становиться на сторону правительства, которое все-таки одно только все охраняет и оберегает»... И он же, Розанов, предсказал:

«Революция всегда будет надеяться только на “завтра”. И всякое “завтра” ее обманет и перейдет в “послезавтра” («Опавшие листья»).

Интеллигенция все рассчитывала на революционное «завтра» (когда это завтра наступило — то на первую пятилетку, на вторую пятилетку, на сотую пятилетку). И этому обществу Розанов выносит свой приговор: «Общество наше имело не лицо, а морду».

Вот вам розановский — тоже и пушкинский ответ на вопрос о «личности и о массе».

Розанов, конечно, перегнул палку: во-первых, это было его основной профессией, и во-вторых — так что же было делать? Нормальный человеческий голос уже не помогал — нужен был истошный крик: «спасайте, кто в Бога верует!» — верующих не оказалось. Перегиб же заключался в том, что русская интеллигенция — формально очень культурная — значительно культурнее западноевропейской — сбитая с толку предшествующей историей России, в роковые минуты все-таки нашла в себе силы плюнуть в рожу своим вчерашним кумирам и стать на сторону России. Анархист Кропоткин и марк¬сист Плеханов, бомбист Савинков и народоволец Чайковский — все они без никаких стали на сторону России и против большевиков.

Трагедия заключалась преимущественно (но не исключительно) в том, что подкопа, вырытого сотней лет словоблудия, засыпать уже было нельзя. И в этот подкоп провалились все: и те, для кого он был вырыт, и те, кто его рыли...

Все это ставит перед нами пресловутый вопрос о личности и о массе в совсем другом разрезе, чем об этом принято было думать. Наши сверхчеловеки на практике оказались даже не массой, а просто стадом. Масса наших «низов» оказалась народом личностей, из которой каждая имеет что-то свое, и которая в сумме имеет и свое общенародное: Россию. Не из народа ли вышел Владимир Печерин, который, перейдя к иезуитам, из-за границы писал: «Как сладостно отчизну ненавидеть»...

Русский мужик даже и не говорит, что за отчизну сладостно умирать — как говорили римляне, он просто идет и, если нужно, — умирает... Что есть эта смерть? Отказ от своей личности или ее утверждение в веках?

Мы попали в катастрофическую эпоху, но нам не следует делать из этого истерических выводов. Да, дело дрянь, но ведь бывало и похуже (хотя, может быть, «не было подлей»). Да, конечно, и у нас есть масса, и чернь, и плебс — где их нет. Вопрос только в пропорции. А вопрос о пропорциях можно решить только сравнением.

Если основным признаком «массы» мы признаем ее легкую внушаемость, так сказать, духовную пассивность, открывающую двери всякому новому внушению, то в русской истории примеров массового гипноза мы не найдем вовсе. Основное народное движение — строительство Империи шло из века в век, упорно и до чрезвычайности трезво, без чудес, без явлений, без истерики. Побочные массовые движения — разинское, пугачевское, отчасти Смутное время шли под трезвыми и, в общем, достаточно ясными лозунгами. Все эти лозунги могли быть и были ошибочными, но они не были антигосударственными, и даже не были анархическими. Эти движения хотели другого устройства государства — по тем временам объективно невозможного, но они не боролись с государством. Самозванцы нужны были как символ: мы-де, тоже идем за царя. В безвыходно тяжкое время татарского ига — никакой историк не может отметить никаких признаков тех массовых психических эпидемий, которые в примерно таких же случаях развивались в Западной Европе — упорно и трезво, сжавши зубы, идя не только на жертвы, но и на унижения — медленно, веками собирал народ свои силы, пока не собрал их в один монархический кулак. Все это делалось и без истерики, и без гипноза, так было нужно, так было сделано.

В положение, аналогичное нашему татарскому игу, попала Франция времен Жанны д’Арк. Конечно, англичане не совсем были татарами, и английской способ действия несколько отличался от татарского. У нас татар разбил Дмитрий Донской, у французов англичан разбила Жанна д’Арк, истерическая девочка, которая, конечно, ничем не командовала, но которая нужна была для гипноза — без гипноза не выходило ничего. Мы завоевывали Восток, и мы его завоевали. Ни Ермак, ни Хабаров, ни Дежнев, ни Скобелев никаких гипнотических представлений в Факриском стиле не устраивали. Европа, впервые поставив вопрос о Востоке, сразу начала с истерики о Гробе Господнем. И дошла до форменного сумасшествия. В 1212 году французский мальчик-пастух Стефан (вспомним, что и Жанна д’Арк была пастушкой) и немецкий мальчик Николай почти одновременно увидали небесные явления, призывавшие их идти спасать Гроб Господень.

Европу охватило сумасшествие. Шестидесятитысячные толпы детей, благословляемых духовенством и кое-как конвоируемые рыцарями, двинулись на завоевание Гроба Господня. Большинство их перемерло по дороге. Остальных, которых кормить было нечем, товарищи крестоносцы продали в рабство тем же туркам. Таких «завоеваний» история России не знала вовсе. Не знала она и чумных эпидемий души, которые охватывали — лет на триста—четыреста позднее, ту же Европу по поводу ведьм. Вопрос был не только в том, что те, кто искал ведьм, находил их. Вопрос в том, что они сами находились: являлись в судилища и каялись в телесной связи c дьяволом. Их жгли сотнями тысяч. Жгли не только католики, жгли и протестанты. Жгли не только взрослых женщин, но и девочек. В некоторых местах Германии женского населения не осталось почти вовсе. Это тянулось приблизительно до времен нашего Алексея Михайловича Тишайшего. Последние случаи официального сожжения ведьм были в Испании в 1826 году. А чем, в сущности, был Наполеоновский поход в Россию? И для какого черта перли туда неаполитанские добровольцы!

Я не могу себе представить ни русских Ванек и Манек, которых их родители пустили бы завоевывать Гроб Господен, ни русского правительства, которое поддержало бы эту идею, ни русского духовенства, которое благословило бы ее. Я не могу себе представить ни Марьи Ивановны д’Арк во главе московской рати, ни другой Марьи Ивановны, которая самолично явилась бы в застенок с признанием о ее любовных ночах с дьяволом... Кое-что было и у нас, в совсем микроскопических дозах. Установим пропорцию: с одной стороны, пошехонский мужик разыскивает ведьму, удаивающую коров или напускающую порчу. С другой стороны, германский криминалист, отправивший на костер двадцать тысяч еретичек и ведьм. С одной стороны, неграмотный пошехонец, с другой — один из основателей и по сие время действующего германского уголовного права (Карпцов). Принято говорить, что от Европы мы отстали, скажем, на сто лет. Можете ли вы себе представить русского судью послепетровской эпохи, которой жег бы десятками тысяч ведьм и еретиков? И правительство, которое позволило бы организовывать этакое «массовое производство»?

Массовый, стандартизированный, подверженный всяческому гипнозу человек, которого Шпенглер открыл в современной Европе, родился не сегодня и даже не позавчера. Сегодня, допустим, современную разновидность этого массенменша вырабатывает современная промышленность. А что вырабатывало его семьсот, и триста, и двести лет тому назад? Сегодняшний массовый человек есть только продукт своего средневекового, вероятно, и еще более раннего предка.

Говоря чисто теоретически, с, так сказать, геополитической точки зрения, Россия должна была бы представлять собой исключительно плодородную почву для произрастания массового человека. От Петербурга до Владивостока, от Архангельска — скажем из осторожности — до Баку, на протяжении двадцати миллионов квадратных верст расстилается одна государственность — никаких даже и «автономий» ни при царском строе, ни при советском. Один и тот же метод управления и организации страны, один и тот же язык, по крайней мере в городах, и если говорить только о русском племени — одна и та же религия. Германия раз в пятьдесят меньше России. Ландшафт, на который так любят ссылаться немецкие геополитики, в России, по крайней мере в Европейской, однообразен до предела. В Германии — на расстоянии нескольких часов езды по железной дороге — вы видите и горы, и равнину, и море, и озерные области, и даже куски степи. В ней кроме литературного немецкого языка есть десяток диалектов, взаимно друг другу не понятных. Даже Берлин и тот имеет свой диалект, отличающийся от литературного так, что понять трудно. В религиозном отношении страна разрезана на две основные части: католическую и протестантскую. Католическая делится еще на старых и новых католиков, а лютеранская — на три отдельных церкви. Совсем еще недавно, до Гитлера, в Германии существовал целый ряд провинциальных правительств, наследников отдельных, суверенных германских государств: Баварии, Саксонии, Вюртемберга и прочих. Здесь, в этой мозаике ландшафта, религии, партикуляризма были все так называемые объективные предпосылки для создания высоко индивидуализированного человеческого типа. Что же получилось? История двух революций — русской и немецкой — дает на это достаточно ясный ответ: все те силы, которые накануне победы нацизма так яростно выступали против него, после победы подчинились ему безусловно и безоговорочно. Массовая психология подчинилась. В России же аналогичных сил не удалось сломить никакому террору.

Наличие в Германии и отсутствие в России этой массовой психологии, отсутствие «массового человека» обусловило собою значительно более гладкий ход германской революции: не было сопротивления, не нужен был и массовый террор. Массовое внушение или, если хотите, массовая демагогия оказались совершенно достаточными. Верхи германского народа, германская интеллигенция, оказались, по-видимому, наиболее внушаемым элементом.

Русская интеллигенция, пройдя почти двухвековый путь примерки штанов с чужого плеча, почти полностью забыв свое национальное лицо и свои национальные задачи, в решающий, трагический момент русской жизни все-таки остановилась, все-таки что-то вспомнила. Исторически это была уже запоздалая остановка: остановить хода революции она уже не смогла. Но психологически это было чрезвычайно важно. В конечном же счете решают не кооперация плюс электрификация, и не социализация плюс коллективизация — в конечном счете решает психология.

С точки зрения большевиков, это было, конечно, изменой. С моей точки зрения, это было возвращение блудных сынов России к своему древнему отчему крову. Однако отлучка по блудным делам была слишком долгой и, возвращаясь, каждый из русской интеллигенции стал путаться по безвыходным дорогам, оставшимся в наследие от блудного прошлого. Двести лет блуда даром пройти не могли. Возвращаясь к России, интеллигенция по навыку этих двухсот лет снова стала ставить иностранные ставки: кто на иностранный опыт, кто на иностранную интервенцию. Три кита нашей государственности: Бог, Царь и Мужик были забыты чрезвычайно прочно. Отсюда и катастрофа в антибольшевицкой борьбе. Но во всяком случае интеллигенция не поддалась ни большевицкому приказу, ни большевицкому гипнозу, ни большевицкому террору, — не поддался, конечно, и мужик.

В Германии дела развивались совсем по-иному. Те двадцать два миллиона людей, которые накануне 1933 года голосовали против Гитлера после прихода к власти, капитулировали сразу. И сделали такой вид, как будто они раньше, два-три месяца тому назад ничего другого, кроме нацистской программы, никогда и не исповедовали. Извне все это очень похоже на лицемерие, на приспособленчество, на то «отсутствие гражданского мужества» у немцев, на которое в свое время так горько жаловался Бисмарк. Я думаю, что приспособленчество, если оно и было (оно, конечно, было), играло только второстепенную роль. Основным был все-таки гипноз приказа, гипноз властного приказа, поддержанного соответствующей демагогией.

Врут, конечно, и большевики — всякий социализм может быть основан только на вранье. И трудно сказать, кто из двух социалистически соревнующихся сторон — большевики и наци, — врет больше. Разница, однако, заключается в том, что в СССР советскому вранью верят только самые безнадежные из выдвиженческих отбросов. В Германии верят все: верят лавочники и рабочие, верят солдаты и профессора, верят инженеры и дантисты. Причем сегодня правительство одно — верят одному, завтра врет другое — верят другому.

До 23 августа 1939 года — до заключения столь кратковременного германо-советского пакта, твердо верили в то, что Россия завоевана жидом, что Красной армии фактически не существует, что русский человек как исторический фактор совсем исчез, что никакой государственности на территории бывшей Российской Империи больше не существует: так как сказано есть, что государственность может строить только германская раса, и так как немцев в России нет, то не может быть и государственности.

В те дни в Германии моя книга читалась нарасхват. Не хочу впадать в излишнее авторское самолюбие: читалась преимущественно не в силу ее качества, а в силу приказа. Книга же не очень уж соответствовала официально германскому представлению об СССР. В ней была вера в русский народ, в ней было рассказано и об очень многом, очень похожем на германские дела: особенное смущение вызывали две вещи: пятый лагпункт, где было рассказано о крепком русском мужике и нескольких еврейских фигурах, которые никак не соответствовали представлению о завоеванной жидами России. Представители германской интеллигенции, очень квалифицированной германской интеллигенции, вносили всяческие поправки в нарисованную мной картину советского жития: «нет, герр Золоневитш, дела на вашей родине значительно хуже, чем вы это писали»... За два-три дня до пресловутого договора о вечной дружбе, профессор Х. — хирург — в течение двух часов пытался убедить меня в том, что я, может быть, и бессознательно, из бессознательного русского патриотизма, смягчил в моей книге результаты русской катастрофы. На самом же деле — жиды и комиссары с Россией кончили навсегда.

Я здесь не буду передавать подробностей этой дискуссии, таких или в этом роде дискуссий я вел в Германии очень много. Результаты этих дискуссий хорошо формулируются русской поговоркой о горохе, о стенке, о кольях и о некоторых головах.

Но самое удивительное было не в том. Самое удивительное наступило после 23-го августа. Дней через пять после этого договора почтенный профессор принес мне свои поздравления. «Помилуй Бог, да с чем поздравлять-то?» — «Ну, как же, теперь обе наших страны будут жить в мире и в союзе, теперь вы можете вернуться к себе на родину, там положение совсем не так плохо, как вы об этой думаете»...

Я смотрю в голубые тевтонские очи моего собеседника и хлопаю своими русскими глазами: ведь ровно неделю тому назад профессор доказывал мне совсем обратное... Никакого смущения: да, но если господин Риббентроп поехал в Москву и если наше правительство... и т.д., что значит «за это время советская власть стала совсем приличной властью»... Нет, никакого смущения, профессор говорит совершенно искренне: ему приказали думать не так, как приказывали думать неделю тому назад, и он искренне повинуется обоим приказам...

22 июня 1941 года было приказано думать опять по-иному — все и сразу стали думать опять по-иному... В нашей русской кампании мы пытались выяснить психологические основы этой поистине невероятной «маневренной способности» германского духа.

Были найдены, как и полагается, разные объяснения, но общий вывод был примерно одинаков: тупость. Я бы сказал еще — невероятная внушаемость — продукт чисто массовой психологии.

Когда Адольф Гитлер в своей первой победной речи стал перечислять потери советской армии, он говорил вздор, совершенно очевидный для каждого человека, мало-мальски знакомого с тем, что есть война. Одному врачу, недавнему социал-демократу, человеку все-таки разрешившему себе роскошь оппозиции в кармане, я с карандашом в руках доказывал: если пленных четыре с половиной миллиона, убитых значительно больше, то кто же, спрашивается, отбросил немцев от Москвы? Герр доктор не может не знать— этому учат на всех медицинских факультетах, что во всех войнах всех эпох отношение числа убитых к числу раненых равняется примерно отношением одного к четырем*.

* Это отношение не меняется с усовершенствованием оружия, ибо оно зависит от человеческой анатомии: пробьют ли вам голову пулей или проломают каменным топором — результаты будут одинаковыми. Но успехи военной медицины приводят к значительному понижению числа умерших от ран.

В прошлую мировую войну Россия, при предельном напряжении сил, мобилизовала около 18 миллионов, причем на фронте было одновременно максимум девять.

Гитлер в своей речи успел перебить и в полон взять больше красноармейцев, чем их могло быть при любых условиях. А кто же отбросил немцев от Москвы?

Никакого впечатления: германские военные данные врать не могут. Словом: был кол, на колу мочала. И теши не теши— ничего не выйдет.

От этого и происходит та странная механичность всякого немецкого действия, которая приводит в ужас всякого постороннего наблюдателя: машина прет. Но машина прет вслепую — пока не натыкается то на Вердене, то на Сталинград, то на бесконечную массу вещей морального характера, этой машиной и вовсе не улавливаемых. Машина прет «не ведая ни жалости, ни гнева», но не ведая также и мало-мальски разумного расчета.

Эта машина создана наследственностью (расовый признак), создана страшной дрессировкой прусского воспитания (исторический признак) и обострена до предела тоталитарной системой победившего социализма. Отграничить все три фактора можно — и то весьма приблизительно — только путем сравнения: вот мы имеем, в сущности, одну и ту же социалистическую систему, но примененную в странах с разными историческими, экономическими и психологическими наследиями прошлого. Система, оставаясь в существе своем одной и той же, в различных условиях дает несколько различные результаты. Что объясняется только историей, и что объясняется только наследственностью? С моей точки зрения, с той точки зрения, которую я провожу во всех своих писаниях, решающим фактором во всех исторических событиях является наследственность, но не кровная наследственность физической расы, а духовная наследственность определенного исторического типа культуры, то, что мы называем «духом» нации или народа. Именно качества «духа» русского и германского определили собою различный ход истории России и Германии. Эти качества определили собой и тот замечательный факт, что русский социализм был вынужден закреплять свою победу путем массового террора, в то время как в Германии для этого оказалось вполне достаточным одной демагогии. Немецким социалистам незачем было расстреливать интеллигенцию, ибо она повиновалась и без расстрелов. Русским социалистам пришлось сразу взяться за наган, которого они в течение двадцати пяти лет ни на один день не выпускают из своих трудовых рук.

Что есть демагогия?

В мире вообще, а в России в особенности, есть очень много сочных слов, характера весьма ругательного, но несколько неопределенного. Попробуйте, например, научно определить понятие «сволочи». Лингвистически происхождение этого термина довольна легко уловимо — от сволакивать, свалка, сволочь, все то, что сволакивается на свалку, на помойку. В наших современных условиях, когда человеческая помойка очутилась на верхах жизни, лингвистическое определение уже ничего не говорит. Очень мало говорит и термин «демагогия». Демагогом в древней Элладе был оратор или общественный деятель, обращавшийся к «массам». Из среды «демагогов», как общее правило, рождались и эллинские «тираны», тот класс людей, который сегодня называется «диктаторами». Очень вероятно, что лет через тысячи две термины «вождь» и «диктатор» приобретут такой же поносительный смысл, какой к сегодняшнему дню приобрело слово «тиран». В эллинские же времена тираном назывался просто диктатор, получивший и утверждавший свою власть над массой совершенно такими же способами, как и сегодняшние вожди. Изменились, разумеется, и масштабы, от уездного размаха какого-нибудь тирана до покушения на мировой масштаб какого-нибудь Сталина или Гитлера. Но техника захвата и удержания власти осталась, по существу, той же самою. Радио и пресса ввели в нее только количественные, а не качественные изменения.

Всякий «тиран» начинал всегда с «демагогии». Я не знаю, пытались ли эллинские философы дать научное определение слову демагогия — вероятно, нет. Сейчас слово «демагогия» употребляется в смысле, который я бы сформулировал так: демагогия означает обращение к легковерию масс с заведомо льстивыми призывами и посулами.

Как видите, это определение особенной точностью не блещет (напомню полтораста определений понятия «полицейское право»). Возникают вопросы: а где именно кончается «легковерие» и начинается достаточно обоснованная вера? Где кончается обещание не заведомо лживое и начинается хотя и лживое, но не «заведомо»? И как именно провести границу между «лестью», «комплиментом» и «поддержкой духа»? Все это очень туманно.

Я думаю, что «демагогия» как и «условная ложь», по терминологии Макса Нордау, является совершенно неизбежным [пропуск в рукописи. — ред.]… общежития, политики в особенности. Вопрос заключается только в тенденции развития, в пропорциях, так сказать, в крепости раствора: один общественный строй насыщен пятью процентами демагогии, другой— девяносто пятью. Ни нуля, ни ста процентов нет, по-видимому, нигде. Как общее правило: меньше всего демагогии и страха в странах с самодержавным монархическим режимом, больше всего в странах с социалистически-тоталитарным режимом. Монарх властвует «милостью Божией», он никем не избран, ни перед кем, кроме Господа Бога, не отвечает («сердце царево в руке Божией») и отвечать не имеет права, следовательно, и врать ему, как правило, совершенно незачем. Русского Царя, выступающего на митинге товарищей переплетчиков, представить себе нельзя. Социалистический диктатор без товарищей переплетчиков — вообще немыслим. Пушкинский Борис Годунов со смертного одра завещает своему сыну:

Будь молчалив, не должен

царский глас

На воздухе теряться по-пустому.

Как звон святой, он должен возвещать

Велику скорбь или великий праздник.

Адольф Гитлер в «Моей борьбе» несколько раз возвращается к вопросу о «пропаганде» — он, конечно, не называет ее демагогией. Вот несколько отправных точек*:

* Цитирую по изданию 1938 г. (С. 286—290)

«К кому должна обращаться пропаганда — к научной интеллигенции или к менее образованным массам? — Она всегда должна обращаться к массам» (С. 196).

Ибо

«Движущая сила всех гигантских переворотов на земле заключается не столько в имеющихся в массах научных знаниях, сколько в одухотворяющем фанатизме или даже рвущейся вперед форвертаганден истерии (С. 371).

Для того, чтобы вызвать этот фанатизм и эту истерию, необходимо «живое слово».

«Сила, которая извечно приводит в движение исторические лавины религиозного или политического характера, — это волшебная мощь произнесенного слова» (С. 116).

В другом месте, приводя в пример агитационные методы социал-демократов (книга была написана задолго до захвата власти, у власти еще стояли эс-де), Гитлер говорит:

«Чем ограниченнее и даже слепее будет ход мыслей оратора, тем легче он будет воспринят массой» (С. 376).

Как видите, это достаточно ясно: ставка на истериков и дураков. Очень трудно было бы требовать большей откровенности, в особенности в книге, предназначенной для тех же масс. Рассчет — и правильный расчет, был построен, по-видимому, на том, что всякий Шмидт, читающий столь лестные слова о «массе», считает этой массой всех своих сослуживцев, соседей, собутыльников, но только не самого себя:

Я удавилась бы с тоски,

Когда бы на нее хоть чуть

была похожа...

Здесь, пожалуй, лежит новое техническое достижение демагогии: можно выступить перед тысячной аудиторией и сказать ей прямо: большинство моих слушателей состоит из дураков; всякий будет считать себя в меньшинстве, и всякому будет лестно...

Вот вам две крайности: царь говорит манифестами и возвещает «великую скорбь или великий праздник». Вождь обязан непрерывным гипнозом речей поддерживать в массах состояние «рвущейся вперед истерии». Вы, вероятно, помните, что я говорил об элементе истерии в европейской истории. Сейчас, на закате этой истории (Intugung des Abmdseandes) ставка на истерию ставится определенно и официально. Еще несколько параллелей.

Начало Второй мировой войны. В Германии Гитлер обещает все: у нас лучшие в мире солдаты, лучшее в мире оружие, лучшие в мире инженеры, лучшее в мире руководство. Геринг говорит: пусть меня зовут Мейером, если хоть один неприятельский самолет появится над территорией Берлина. Геббельс говорит: враг будет разбит в два счета. (Правда, ходил и такой анекдот: генерал Браухич пишет книгу под заголовком: «Десять лет молниеносной войны».) Массовый немец в победе уверен совершенно, абсолютно и окончательно. Массовый немец, вопреки самой очевидной хронологии уверен в том, что в прошлой войне поражение пришло в результате Dolonstoss’a (в русском переводе — «нож в спину») — в результате внутренней революции, хотя Германия запросила пощады и послала просьбу о перемирии 3 октября 1918 года, а революция вспыхнула 9 ноября, больше чем на месяц позже. Вероятно, именно в истерии нужно искать ответа на тайну тех моих дискуссий с немцами, о которых я только что рассказывал. Все это очень похоже на истерическую бабу, которая зарвалась свыше всякой меры и которая уже не хочет знать ни того, что было позади, ни еще менее того, что неизбежно стоит впереди.

За те годы, в течение которых немецкие социалисты взвинчивали свои массы истерикой самых невероятных посулов и обещаний, руководитель английской политики Черчилль твердил все об одном и том же: ближайшие перспективы для Англии — это кровь, горе и слезы, горе и кровь.

Гитлер говорил одно, а Черчилль говорил другое не потому, что Гитлер девственник и трезвенник, а Черчилль курит сигары и пьет коньяк, не потому, что Гитлер социалист, а Черчилль консерватор, не потому, что Германия (по закону) республика, а Англия — монархия, но, главным образом, потому, что оба они обращались к двум народам, наделенным совершенно разной психологией. Не Гитлер создал немецкую психологию и не Черчилль английскую — оба они только производные величины двух различных национальных характеров. И оба они в данных обстоятельствах не могли говорить иначе. Если бы Черчилль обещал молниеносную победу — англичане сочли бы его дураком. Если бы Гитлер не обещал бы молниеносной победы — немцы не выдержали бы и года войны. Немецкая психология требовала истерики, как английская требовала расчета. Германская политика Второй мировой войны была построена на точно такой же демагогии, как и Первой. Английская политика была построена оба раза на традиции, то есть на реальном опыте реально созданной мировой империи.

Современная английская культура стоит несомненно выше современной русской (здесь я не считаюсь даже с падением русской культуры за время большевизма). Англосаксы играют сейчас несомненно великую роль в мире. Думаю, что их наследниками будем мы, но это уже другой вопрос, до этого я не доживу. В истории Англии демагогия занимает очень второстепенную роль. Такую же роль занимала она и у нас — до появления на наших просторах западноевропейского социализма. Солдатская песня впадала в излишний патриотизм:

Вот приехал Белый Царь

Всему свету государь.

Это несколько похоже на персидское «шах-ин-шах» — царя царей. Русская официальная терминология говорила о непобедимой русской армии — хотя ей очень часто случалось быть побежденной. Солдатская «словесность» утверждала, что русская трехлинейка лучшая винтовка в мире, а трехдюймовка — лучшее орудие. Трехдюймовка, впрочем, кажется, и действительно была лучше, только ее было мало. Винтовка же была хуже и английской и даже германской, лучшей была канадская. Но эта демагогия простительная: нехорошо для настроений армии, если она не уверена в своем оружии. Но когда Александр I говорил «отращу бороду и уйду в Сибирь, но не подпишу позора моих добрых подданных», то он так и не подписал. Если Николай II говорил «не подпишу мира, пока хоть один неприятель останется на русской земле» — то он тоже не подписал.

Московский человек — очень умный человек, говорил о политике: «про то знает Бог и Великий Государь». Ленинская кухарка — очень глупая кухарка, совсем всерьез поверила, что она может править государством. Московский человек создал Империю — ленинские кухарки ее разбазаривают. Московский человек — очень умный человек, знал, что Государь не только имеет право не сообщать ему, московскому человеку, своих планов, но не имеет права сообщать. Ибо если о планах Великого Государя будет знать он, московский человек, то будут знать и ляхи и татары, и шведы и литва. Ленинская кухарка совсем всерьез приняла «долой тайную дипломатию». Сталин, заключая пакт о дружбе с кровавым германским фашизмом, кухарок, разумеется, ни о чем не спрашивал. Мистер Рузвельт, готовясь к неизбежной войне с Германией, точно также ни о чем не спрашивал кухарок США— американских «деловых людей». Разница между московским человеком, ленинской кухаркой и американским бизнесменом заключается, в частности, во-первых, в том, что московский человек был их всех умнее и что именно поэтому, во-вторых, он довольно ясно понимал: что есть его ума дело и что есть не его ума дело.

Прискорбная сторона основного не демагогического ответа на роковой вопрос заключается в том, что «масса» никогда нигде не правила, сейчас нигде и ничем не правит и никогда нигде и ничем править не будет. В совершенно такой же степени, как масса никогда не будет производить хирургических операций, писать картины или романы, изобретать самолеты, открывать научные законы или командовать даже и дивизиями. Дивизиями всегда будут командовать дивизионные начальники.

Лев Толстой — может быть, величайший в мире «спец» в литературной области, иронизировал: если русского интеллигента спросить, умеет ли он шить сапоги, интеллигент ответит прямо: «не умею». Если его спросить, умеет ли он писать драмы, он ответит «не пробовал». Толстовский интеллигент считал, что для сапог нужно все-таки ученье, а драмы? — пустяки драма, сел и накатал. Толстовский интеллигент не знал, конечно, и того прискорбного статистического факта, что из десятков тысяч рукописей, которые получают, например, германские издательства, к печати оказываются пригодными немного более одного процента.

Примерно такое же отношение существует и в политике, то есть в искусстве управления государством: для сапожного житья нужна учеба, для управления же государством достаточно не только сапожника, но и кухарки. Дело же заключается в том, что государством всегда правят или специалисты, или группа специалистов. Этих специалистов подбирает масса или, по крайней мере, часть массы, путем ли установления наследственной власти, путем ли «выживания наиболее приспособленных» к массовой психологии, когда из десяти кандидатов «выживает» за счет остальных один избранный ловкач, или— в более частых случаях — во главе массы стоят люди, руководящие удовлетворением ее материальных потребностей («капитаны промышленности»), и уже они ставят своих приказчиков власти.

Сталин есть, конечно, специалист в политике: он профессионально занимался ею с семнадцати лет, и с самого начала этой профессии, она всегда имела столь же ясно выраженный бандитско-организационный характер, как и теперь. Первая практика тех лет, когда Сталин с помощью тифлисских подонков организовывал вооруженное вымогательство денег с тифлисских купцов, потом, в неизмеримо более широких масштабах, повторилась по всей России: организация вооруженных подонков для ограбления всей страны. Основы сталинской политической техники остались без изменения.

Власть растет из массы — как из почвы растет — как из какой: где лес, где степные травы, где кактусы пустынь. Можно, конечно, развести помидоры и в тундре, но в нормальных условиях они не выдержат конкуренции с украинскими помидорами. Качества массы определяют собой качества власти. Отсюда и поговорка о том, что каждый народ заслуживает того правительства, какое он имеет. Вопрос о нашей «заслуге» в приходе советской власти я разбираю в другом месте — конечно, все-таки заслужили... Сталин тоже не с неба свалился...

Нацистская демагогия ничего не говорит о народоправстве. Германские массы вовсе не хотят править. Они хотят повиноваться, ибо наиболее жирного куска свинины и кружку наиболее крепкого пива можно добиться путем дисциплинированного повиновения. Русский народ во всей его досоциалистической истории никогда не ставил вопроса о разделе власти между ним и царем: раздел власти обозначал бы гибель. Вопрос о народовластии был поставлен в Америке, Англии и Франции. Он не был решен ни в Англии, ни в Америке, ни во Франции. За принципы народовластия, как ни лицемерно они проводились на практике, Франция заплатила своим существованием — как великой державы. Англосаксы сконструировали за прикрытием водных преград весьма медлительный государственный слой, который носит все внешние признаки народоправства.

Для вящей очевидности я стану рассматривать этот вопрос с самого низа. Представьте себе, что вы английский или— еще лучше — американский избиратель. Вы голосуете за Рузвельта или за Вильки потому и только потому, что какая-то партия предложила его вашему вниманию. В Англии, как и в Америке, господствующие классы (во всех странах мира есть господствующий класс даже и тогда, когда он называется коммунистической партией) выработали систему двух партий. Историки государственного права никак не могут найти ясные признаки, которые отделили бы — в Англии консерваторов от либералов и в Америке — республиканцев от демократов. Таких признаков и вообще нет. Можно было бы сказать, что консерваторы и республиканцы — это партии несколько более медленной эволюции, либералы и демократы — партии несколько более ускоренной эволюции. Но и тут на практике случается, что консерваторы опережают либералов, а демократы оказываются консервативнее республиканцев. Нужно также сказать, что английская государственная система, возглавляемая все-таки монархией, до сих пор на практике оказалась более удачной, чем какая-либо другая в современном мире — из чего никак не следует, что ее можно было бы рекомендовать немцам или нам.

Итак, английская государственно-политическая система предлагает Джону —налогоплательщику, или Смиту — Глотателю Долларов, выбор между двумя одинаково неизвестными ни Джону, ни Смиту людьми: Черчиллем или Макдональдом, Рузвельтом или Вильки. Третьего выбора у Джона нет. Никого из этих людей ни Джон, ни Смит не знают: они знают только то, что им об этом говорит печать. Печать же находится в руках того, кто имеет деньги. И не только потому, что лорд Бивербрук или мистер Херст являются юридическими или фактическими владельцами гигантских газетных трестов и даже не потому, что Бивербрук и Херст, являясь капиталистами, будут отстаивать «интересы капитала», а главным образом потому, что современная печать материально зависит не от того, кто платит пять копеек за номер газеты, а от того, кто платит тысячу долларов за объявление. Тот, кто имеет возможность платить тысячу долларов за объявление, «свергать капитализм», разумеется, не станет.

Я не собираюсь преклоняться перед денежными мешками, но я должен констатировать тот несомненный факт, что наиболее высокий в мире уровень материальной жизни организован организаторами капитализма. Фордовскую систему автостроения создал не пролетариат, как не пролетариат создал и мировую организацию холодильного дела. Я не идеализирую капитализма. Но если человечество не жалеет десяти рублей на усовершенствованные подтяжки и жалеет полтинника на книгу, то совершенно очевидно, что ведущую роль будут играть фабриканты подтяжек: они вам дадут лучшие подтяжки в мире и по наиболее дешевой в мире цене. Но они же попросят вас предоставить уж им самим решать вопрос и о производстве и о распределении этих подтяжек. Все они, фабриканты подтяжек и автомобилей, объединены не столько «интересами кармана», как говорит самое глупое из всех правдоподобных объяснений, а интересами организации производства. Самые крупные и самые умные из этих фабрикантов вот и указывают Джону и Смиту: кого из двух кандидатов Джон и Смит имеют возможность избрать.

Между очень культурной Англией и достаточно некультурной Америкой существует и некоторая разница. В Англии есть король. Банальная поговорка говорит о том, что он «царствует, но не управляет». Он все-таки управляет. И в его руках сконцентрированы огромные возможности, по английской традиции не сформулированные вообще никак (в Англии, как известно, вовсе не существует «писаной конституции»). В Англии также существует очень культурная и вечно омолаживаемая аристократия. В Англии нет, наконец, той массы пришлого элемента эмиграции, которая пришла в Америку просто-напросто за «длинным рублем» и которая начисто лишена какой бы то ни было культуры и традиции. Ввиду всего этого в Америке дела обстоят яснее.

Выборы президента обходятся около ста миллионов долларов, которые де-юре собираются в виде «членских взносов» республиканской или демократической партии. Де-факто эти сто миллионов дают банки и для одного и для другого кандидата. За одним стоит одна группа крупного капитала, за другим — другая. Улицы наполняются плакатами, а газеты фотографиями, изображающими, как Рузвельт или Вильки разговаривают за кружкой пива с рабочими или целуют детей. Древний же образ Христа в окружении детей повторялся, впрочем, даже и пропагандой в пользу Ленина: это лучший и наиболее проверенный способ бить на сантименты массы. По американской конституции, кроме того, каждый американец имеет право пожать руку вновь избранному президенту: людям приходится раздавать сотни тысяч рукопожатий, у Белого дома стоят неисчислимые толпы людей, специально приехавших для того, чтобы пожать руку человеку, которого они, эти люди, избрали по не известно чьему велению. Они, эти люди, думают, что избрали действительно они...

(5 декабря 2007 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов