24 мая 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Сергей ТУТОЛМИН
Дедовщина: ретроспектива Историко-психологическое исследование

Тутолмин Сергей Николаевич — историк, кандидат исторических наук. Родился в 1977 году. Окончил Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена

Окончание. Начало в № 4–2007

Глава VII.

Цук: «чума» или «радость службы»?

Полемика по вопросу о дедовщине в дореволюционной России

Л.Н. Толстой как-то сказал о военно-учебных заведениях (в которых, между прочим, сам никогда не учился):

«Ужаснее тех преступлений, которые совершаются в этих вертепах, ничего нельзя себе представить. Тут, в этих местах не только закрепляются все те ужасы, истязания, убийства, грабежи, которые совершаются в мире, но прямо самым наглым образом равномерно губятся души всех подрастающих молодых людей»1.

Хирург Н.И. Пирогов в своих педагогических сочинениях выступал вообще против закрытых учебных заведений, сравнивая их с госпиталями, где заразные болезни распространяются вследствие контакта между больными, и противопоставляя их домашнему воспитанию2.

Впрочем, эти отдельные высказывания оставались не более чем частными мнениями, и закрытые учебные заведения благополучно просуществовали в России до наших дней. Однако после отмены цензуры в 1905 г. в печать стали просачиваться отрывочные сведения о цуке, в основном осуждающего характера. Первая мировая война положила этим спорам конец, но уже в эмиграции на страницах мемуаров сторонники и противники цука сочли своим долгом высказаться по этой проблеме. Предоставим им такую возможность сейчас, в этой главе.

А.И. Деникин (воспитанник Киевского юнкерского училища в 1890–1892 гг.) писал в своем очерке «Старая армия»:

«Как-то, уже после японской войны, в одном толстом журнале появился рассказ о мытарствах “зверей”, вызвавший удивление и недовольство в обществе. Дело, по какому-то конкретному поводу, доходило до запроса военному министру в Государственной Думе (1911), причем начальник Главного управления военно-учебных заведений, ген. Забелин дал объяснение, что “слухи преувеличены, а начальство с этим явлением борется”. Однако сквозь стены кавалерийских училищ продолжали проникать жалобы, и за год до великой войны военное ведомство сочло нужным выступить с официальной статьей в “Русском инвалиде”, в которой категорически утверждало, что «цук» драконовскими мерами — изгнанием из училища и цукающих, и позволяющих себя цукать — уничтожен. Это было не совсем верно. Категоричность заявления значительно ослаблялась заключительной его фразой: “Но… еще много труда и усилий нужно для того, чтобы окончательно очистить атмосферу…”»3

В.А. Сухомлинов, военный министр в 1909–1915 гг. и сам воспитанник Николаевского кавалерийского училища (1866–1868) подтверждает эти сведения в своих мемуарах:

«В бытность мою уже военным министром этот род забавы (цук. — С.Т.) превратился в нечто до такой степени грубое, что некоторые родители признали за благо взять своих сыновей из заведения. Об этом узнал Государь, на некоторое время отложивший даже посещения училища. Мне, в роли министра, пришлось тогда положить конец этой “корнетской” привилегии»4.

Сухомлинов явно преувеличивал свои заслуги в борьбе с цуком, который процветал в Николаевском училище и после его вмешательства. Однако сами аргументы, которые выдвигали противники цука, представляют для нас чрезвычайный интерес. Нам удалось разыскать рассказ из «одного толстого журнала», который, судя по всему, имел в виду А.И. Деникин. Эта статья, подписанная инициалами «Н.К.М.», носила название «Цук» и была помещена в сентябрьском номере «Педагогического сборника» за 1908 г. — журнале, издаваемом Главным управлением военно-учебными заведениями. Неизвестный автор статьи именовал себя воспитателем в кадетском корпусе (не указывая, в каком именно) с большим педагогическим стажем, а цук называл «одним из печальнейших и вреднейших обычаев в жизни среднеучебных закрытых заведений, главным образом военных». Автор признавал, что цук в разных заведениях может иметь различную форму, однако «лучше много раз пробить фальшивую тревогу, чем дать разрастись этому грязному и гнусному явлению»5.

Далее автор разворачивал перед читателями действительно грязную ситуацию в кадетском корпусе, в котором он, по-видимому, преподавал. Речь шла о начале 1900-х гг. В одной учебной роте находилось два класса — третий и четвертый. Под предводительством одного из силачей четвероклассники установили жесткий режим цука для третьеклассников, близкий к уголовным порядкам.

«Цук шел крещендо. Сначала цукатели удовлетворяли только свой аппетит, жадность и властолюбие. Цукатель являлся в 3-й класс и объявлял: “Ты, А., принесешь мне половину второго блюда; вы, Г., Д., Ж., принесете по целому третьему блюду”. Протестов не было: протестант немедленно получал “по морде”»6.

От еды старшеклассники перешли к собственным вещам и отбирали у третьеклассников перочинные ножи, письменные принадлежности и др. Любое сопротивление каралось рукоприкладством или «темной».

Затем третьеклассники были обложены денежной данью. За каждый уход в отпуск на выходные они должны были выложить 10–20 коп., а за продолжительный отпуск полагалось внести сумму до 5 рублей, не считая «податей» натурой. Если кто-то из старшеклассников совершал проступок, то за него «сознавались» лучшие по поведению из воспитанников третьего класса.

Некоторые забавы старшеклассников носили уже откровенно издевательский характер.

«Особенно религиозные мальчики затаскивались цукателями за доску, в отделение, и там происходили сцены, в роде следующей. Цукатель издевается над мальчиком, бьет его и говорит ему: “Ты должен радоваться и веселиться, ибо мзда твоя многа на небесах! Отчего ты не улыбаешься? Радуйся и улыбайся, если ты хороший христианин”. Или, ударивши по правой щеке, цукатель говорил: “Почему ты не подставляешь левую, если ты живешь по Евангелию? Подставляй левую, как указано тебе Христом!”»7

Рассуждая в конце статьи о формах цука, автор утверждал, что чем ниже умственное и нравственное развитие воспитанников, тем грубее и примитивнее формы цука. Но в любом случае цук действует развращающее как на цукающих, так и на цукаемых. Он категорически протестовал против идеи, будто бы цук «закаляет характер» и вообще приносит какую-либо пользу для формирования нравственной личности воспитанников.

Приведенные автором примеры, как можно видеть, не имели ничего общего с той традицией цука, которая сложилась в Николаевском кавалерийском училище. Они иллюстрировали частный случай в отдельном кадетском корпусе; этот случай автор, однако, именовал общим понятием цук. К сожалению, нам не удалось установить, в каком именно корпусе происходили описанные события, но публикация статьи в таком солидном журнале, как «Педагогический сборник», не оставляет сомнений в их подлинности или, во всяком случае, в доверии автору со стороны Главного управления военно-учебными заведениями.

Полгода спустя в журнале «Братская помощь» со ссылкой на цитированную выше статью вышла другая заметка, подписанная инициалами «А.Б-в», с многоговорящим заглавием: «Мысли вслух: Унижение человеческого достоинства по традиции». Очередной аноним, тоже, по-видимому, воспитатель в кадетском корпусе, писал о случае, произошедшем с юнкером одного из кавалерийских училищ, о чем он узнал в некоторых «очень почтенных домах Петербурга, где есть сыновья офицеры или юнкера». Не трудно догадаться, что автор намекал на Николаевское кавалерийское училище. Согласно статье, этот юнкер был спасен от попытки самоубийства, которую предпринял из-за цука.

Вопреки мнению большинства современников, автор полагал, что цук попал в военные училища из кадетских корпусов, а не наоборот, и практикуется как испытательная мера прочности товарищества— достоин ли мальчик быть в среде кадетов. Автор делает следующий вывод:

«…такая традиция, как «цуканье», оскорбляет то же знамя корпуса, что нужно пояснять часто, ибо знамя зовет к защите, а не нападению и насилию, традиция “цуканья” — симптом не укрепления военной солидарности, а плохой признак разложения, стирания личности и т.д. Разве это семья юношества, если в ней нет духа терпимости, снисходительности, мягкости и даже покровительства к младшим, нет братского духа, потребного будущему воину, нет скорее протеста старших начальству за наказание младших, а не то, что совершенно наоборот»8.

Одним из самых убежденных противников цука в дореволюционной России был генерал Н.А. Епанчин9. В своих мемуарах, написанных в эмиграции, цук он называет не иначе как «заразой» и «чумой», а также «голштинским ядом», полагая его происхождение от прусских порядков, заимствованных при Петре III. Он пишет:

«Допустимо ли было, что юнкера старшего курса присваивали себе право, не предоставленное им Высочайше утвержденным положением о военных училищах, допустимо ли было, что они позволяли себе “воспитывать” юнкеров младшего курса, сами еще не окончившие воинского воспитания, допустимо ли было, что вместо добрых товарищеских отношений они ввели отношения, которые подчеркивали резкую разницу между старшими и младшими товарищами, обращая одних в господ, а других в рабов? Армия — великое, священное братство, и члены ее должны быть соединены самыми добрыми, дружескими связями, а главное назначение их — пожертвовать в военное время здоровье и жизнь свою за Отечество, за “други своя” и, по слову Христа Спасителя, “нет больше той любви, как положить душу свою за други своя”, и любовь эта, конечно, не может возникнуть внезапно, а должна быть неизменной как в мирное, так и в военное время. По духу наших военных уставов, основанных на заветах великого основателя нашей армии, старшие должны относиться к младшим “яко отцы к детям”»10.

Самым «цукательным» заведением в России Н.А. Епанчин считал, разумеется, «Славную Школу» — Николаевское училище, в котором преподавал тактику и историю конницы с 1882 по 1900 гг. В сущности, его взгляды на цук не были оригинальны. Он обращал внимание на его нравственную сторону, и происхождение цука видел в наследственной передаче от поколения поколению.

«Как объяснить, что в этом училище зараза держалась так упорно? Это зависело и от закона наследственности, ибо молодежь, слыша восхваление цуканья от отцов, дедов и старших, конечно, вследствие восприимчивости юного возраста, легко заражалась этой чумой. Я считаю, что еще была причина, едва ли не главная, причина психологическая. Младшие, так называемые “звери”, испытав все низости цуканья, заражались грубостью и злобой и, став старшими, в свою очередь смотрели на младших как на зверей, и так это с течением времени стало общим грехом; разумеется, надо было обладать высокими нравственными качествами, чтобы открыто выступить против традиций»11.

Никаких статей, открыто защищающих цук, в дореволюционной печати не появлялось. Военное ведомство, по словам А.И. Деникина, предпочло замять поднятую прессой проблему, заявив, что цук-де побежден. Но в самом военном обществе велись дискуссии, в которых высказывались мнения в защиту цука. Эти споры были перенесены в эмиграцию после поражения Белого движения. Тот же Н.А. Епанчин вспоминал:

«Как об этом говорили сторонники этих совершенно ненормальных отношений — и даже теперь, даже за “рубежом” приходится слышать такое нелепое мнение, — будто бы эти отношения способствовали поддержанию дисциплины. Такое мнение позволил себе высказать публично генерал-лейтенант М.А. Свечин12 на одной из лекций на унтер-офицерских курсах Русского Обще-Воинского Союза в Ницце в 1931 г. Он читал на этих курсах тактику пехоты и совершенно неуместно, без какой-либо связи с предметом лекции, начал восхвалять цуканье. Я был начальником этих курсов и присутствовал на этой лекции, как и на всех остальных. Остановить генерала Свечина в присутствии молодежи, состоявшей на курсах, или возразить ему, сделать замечание, что он позволяет себе говорить не о том, что составляет предмет его лекций, было бы уж слишком тяжко для генерал-лейтенанта лет шестидесяти от роду, и я объявил перерыв. Сам он был в свое время в Николаевском кавалерийском училище и своими словами доказал только то, что яд цуканья глубоко застрял в его сознании»13.

Какие же аргументы приводили поборники цука в его защиту? Прежде всего, следует привести слова И.В. Анненкова, окончившего «Славную Школу» в 1831 г. — на год раньше М.Ю. Лермонтова, и имевшего, таким образом, возможность цукать самого поэта. Он пишет:

«Как ни странным покажется, но справедливость требует сказать, что, несмотря на такое преобладание между юнкерами школьного ребяческого духа, у них был развит в сильной степени point l’honneur офицерских кружков. Мы отделяли шалость, школьничество, шутку от предметов серьезных, когда затрагивалась честь, достоинство, звание или наносилось личное оскорбление. Мы слишком хорошо понимали, что предметами этими шутить нельзя, и мы не шутили ими. В этом деле старые юнкера имели большое значение, направляя, или, как говорилось обыкновенно, вышколивая новичков, в числе которых были люди разных свойств и наклонностей. Тем или другим путем, но общество, или, иначе сказать, масса юнкеров достигала своей цели, переламывая натуры, попорченные домашним воспитанием, что, в сущности, и не трудно было сделать, потому что одной личности нельзя же было устоять противу всех. Нужно сказать, что средства, которые употреблялись при этом, не всегда были мягки, и если весь эскадрон невзлюбит кого-нибудь, то ему было не хорошо. Особенно преследовались те юнкера, которые не присоединялись к товарищам, когда были между ними какие-нибудь соглашения, не любили также и тех, которые передавали своим родным, что делалось в школе, и это потому, что родные, в особенности маменьки, считали своею обязанностью доводить их жалобы до сведения начальства. Предметом общих нападок были вообще те, которые отделялись от общества с юнкерами или заискивали в начальстве, а также натуры вялые, хилые и боязливые. Более всего подвергались преследованию новички, не бывшие до поступления в школу в каком-нибудь казенном или общественном заведении и явившиеся на службу прямо из-под маменькиного крылышка, в особенности, если они, как тогда выражались, подымали нос. Нельзя не заметить, что школьное перевоспитание, как оно круто ни было, имело свою хорошую сторону в том отношении, что оно формировало из юнкеров дружную семью, где не было места личностям, не подходящим под общее настроение»14.

Присяга принималась юнкерами через месяц после поступления в училище. По свидетельству мемуаристов, самый суровый цук осуществлялся именно в этот первый месяц, чтобы отсеять всех инакомыслящих, не способных воспринять кавалерийский дух. Затем наступала шлифовка, закалка характеров. Отметим, что выпускники «Славной Школы» категорически отрицают факты издевательств, унижений младших старшими.

«Как это ни кажется странным, но николаевские юнкера чрезвычайно любили, даже обожали свое училище, и всякий офицер, выпущенный из его стен, потом еще долгие годы любил смаковать в товарищеской среде свои училищные воспоминания, которые всегда сглаживались тем, что всякий цукаемый первокурсник на второй год превращался из цукаемого в цукающего»15.

Это мнение принадлежит В.С. Трубецкому, наблюдавшему цук только лишь со стороны. Слова же воспитанников училища проникнуты неподдельной любовью к своей Школе. Полковник В.Н. Биркин в автобиографическом произведении «Молодые офицеры» выводит образ драгунского штабс-ротмистра, который в Виленском военном госпитале, в отделении для больных сифилисом утешает офицера — товарища по несчастью.

«Наша служба для нас святое святых, и мы относимся к ней серьезно; наше товарищество для нас второе святое святых. Так смотреть приучил нас цук. Цукаем на службе, цукаем и в дружбе и приучаемся быть дисциплинированными и спокойными. <…> Вот, к примеру, — вы заболели и упали духом, а у нас духом не падают. Цук не позволяет этого. В училище мы своим цуком быстро делаем истых военных, крепких и духом и телом. Кто не хочет подчиниться традициям, тот неизбежно должен уйти. И остаются лишь такие, кто стоически согласится переносить все тяготы службы и дружбы, кто духом кавалерист. Вот это самое воспитание на цуканьи в училище и дает нас бодрость и радость службы и дружбы. Попробуй-ка кто-нибудь упасть духом в училище или заупрямиться, — да его или выездят в три счета или придется уходить. Мы не считаемся с настроением. В духе ли, или не в духе, — все равно; не должен показывать, что запутался в долгах, бабушка умерла или поймал дар Венеры. Изволь держаться молодцом, настоящим кавалеристом. А если согнулся под ударом судьбы, — пошла писать губерния. <…> Не раз приходилось слышать, — опять заговорил драгун, — что общество с ужасом рассказывает о цуке в училищах, а особенно в нашей славной школе, нас всех обвиняло в легкомыслии и даже в глупости. А на самом деле все это далеко не глупость. Нет лучше и приятнее службы, чем у нас в кавалерии; нет и товарищества более дружного и сплоченного, чем у нас. А все оттого, что цук делает отбор, выпускает в офицеры лишь истинных кавалеристов, и душою и телом. У нас нет типа — размазня, все молодцы, как на подбор, и их ничем нельзя смутить»16.

«Показания» В.Н. Биркина представляют для нас особенную ценность, поскольку он был пехотным офицером и особых пристрастий к кавалерийским традициям питать не мог. Кроме того, Биркин имел боевой опыт Японской и Первой мировой войн, Белого движения, а также солидный педагогический стаж воспитателя в Донском кадетском корпусе.

Главное достоинство цука Биркин находил в том, что он создавал однородный одинаково мыслящий состав в кавалерии, поскольку все инакомыслящие, не желавшие подчиняться требованиям товарищества, вынуждены были уйти. Во-вторых, цук закаливал характер, превращая изнеженных детей в мужчин.

«Настоящее кавалерийское сердце и мужская гордость обыкновенно противятся признать себя негодным и терпеливо переносят цук. За то какое чувство гордости является у того, кто раньше сам чувствовал себя трусом около коня, а потом сделался лихим наездником»17.

Если учитель побеждал, выучивал «зверя», то самый злостный цук прощался учеником, поскольку видны были плоды учения.

Более всего защитников цука было среди тех, кто сам через него прошел. При этом всегда подчеркивалась субординация, которую, безусловно, прививал цук.

«Я лично, выросший в кавалерийской среде, не видел в цуке никакого унижения. Среди военных всегда было законом, что младшие беспрекословно подчинялись старшим и старались им во всем подражать. Одного слова начальства было достаточно, чтобы броситься в бой не щадя своей жизни. Все мы — и те, кто подчинялся цуку, и те, кто не подчинялся, — одинаково стремились и жаждали служить Отечеству и Престолу, и это нас всех объединяло…»18

Выпускник Пажеского корпуса в 1913г. Н.Л. Барклай-де-Толли-Веймарн, приписывая цук одним лишь пажам, произносит настоящий панегирик этому явлению.

«Тот, который не прошел сам школы цуканья, вряд ли сможет понять весь комплекс взаимоотношений, существовавший между старшими (корнетскими) и младшими (звериными) классами пажей. Основанное на принципе сохранения старых традиций и на братской дружбе, связывающей пажей в единую семью, цуканье было прекрасной школой воспитания, приучавшей нас к строгой дисциплине, порядку, беспрекословному послушанию и лояльности к старшим. Оно развивало в нас чувство сдержанности и самообладания. Оно заставляло нас помнить, что честь носить пажескую форму и с малых лет быть близкими служаками Императорской семьи, налагало на нас строго установленные права (в корнетских классах) и обязанности (в звериных классах). Эти права и обязанности, касающиеся только наших внутренних семейных взаимоотношений, достались нам по наследству от старших поколений, которые в течение более ста лет создавали и строили этот непоколебимый “esprit de corps”, который был одной из главных выдающихся черт, присущих только Пажескому Е.И.В. корпусу. Здесь следует отметить, что цуканье в том виде, в каком оно проявлялось среди пажей, никогда и ни в чем не затрагивало ни самолюбия, ни личного достоинства “зверя”. Если и случались единичные случаи такого вида цуканья, или цуканья с оттенком хамства, то цукальщик своим же классом быстро приводился к разуму. Мы любили наш старший класс. Мы знали, что сегодня они корнеты, но знали также, что и мы будем таковыми, и будем обучать наш младший класс тому, чему сами научились от них»19.

Сегодня спор о дедовщине не ушел вперед ни на шаг. Об этом красноречиво свидетельствуют приведенные ниже два высказывания, заимствованные нами с одного из интернет-форумов, посвященных проблемам современной армии.

Высказывание первое:

«30 лет уже этой твари. Дедовщине. Осенью можно справлять юбилей по всей форме. Салютами из сгустков унижения и ненависти, позора и бесчестия нашего тупо молчащего большинства. Нигде больше так народные массы не молчали бы. Нигде больше не допустили бы столь трагичного уродования целого демографического поколения. Вы никогда не задумывались над тем, какие отцы потом выходили из этих дембелей? С глубоко укоренившимися, заботливо взлелеянными неврозами и садистскими привычками. Вы не задумывались, почему так много наших девочек с готовностью пошли в проститутки, а мальчиков — в бандиты? Ответ прост: этим несчастным детям не хватало семейного тепла. Это тепло их отцы потеряли в своей армейской молодости».

Высказывание второе:

«Мое мнение таково: Деды необходимы. Да! Дедовщина обязана быть до тех пор, пока в Российской армии не появится контрактный, сержантский состав, способный заменить дедов (старших товарищей). Все свои, основные и второстепенные знания, необходимые для службы, я получил именно от дедов. При военных действиях дед является основным спасителем молодого пополнения армии...

Дедовщина армии нужна, из пацана за пару лет получается настоящий мужик. Узнаешь людей, кто на что способен, а без неуставняка это невозможно, да и после духанки все воспринимаешь как шутку. Сколько мы об дедушках вспоминали и смеялись над собой, какие мы были тормоза. А я читаю ваши послания и понимаю: никто в армии не служил.

И еще добавлю, все от человека зависит, если он садист по природе, то это совсем другое. Садизм в армии и дедовщина — два разных понятия. Ну, если “дух” реально тормозит, то как его не научить? “Не доходит через голову, дойдет через руки и ноги”. Я тоже не сразу всему научился, но зато стал в последствии лучшим в роте, и это помогло. Говорил мысленно “спасибо” своему старшему».

В чем причина такого существенного расхождения во взглядах на цук и дедовщину, которые приведены в этой главе? Складывается впечатление, будто бы исследователи и мемуаристы говорят о совершенно разных явлениях, которые, однако, обозначают одним и тем же понятием. Как мы уже подчеркивали, откровенные факты издевательств, унижения личности не признавали обе стороны, но если поклонники цука относили их к тому, что много лет спустя было удачно названо «мрачной дедовщиной», противники цука считали прямым следствием развития «традиций», их, так сказать, квинтэссенцией.

Некоторые примеры из истории других военных училищ позволяют нам отчасти разрешить это противоречие.

Глава VIII.

Был ли цук в других военных училищах?

Случаи борьбы с цуком

Факты неоспоримо свидетельствуют о том, что цук в разных формах и в разной степени присутствовал во многих военных училищах Императорской России XIX — нач. XX вв. Попадал ли он туда из кавалерийских училищ или имел некие самостоятельные источники возникновения — выяснить теперь уже едва ли возможно.

Живописец К.А. Трутовский, учившийся в 1839–1845 гг. в Николаевском инженерном училище вместе с Ф.М. Достоевским, пишет:

«Мы, воспитанники низшего класса, не имели ничего общего в то время с воспитанниками (как тогда называли, “кондукторами”) высших классов, так как первый год поступления в училище был для новичка годом полного бесправия и подчинения старшим воспитанникам. Существовал обычай, что все старшие воспитанники имели полное право приказывать новичкам, а те должны были беспрекословно исполнять их приказания. Всякое сопротивление их приказанию или проявление самостоятельности было наказываемо ими подчас очень жестоко»20.

Д.В. Григорович, также воспитанник этого училища, называет первый год, проведенный в нем, «сплошным терзанием». Подобные порядки вызывали отдельные всплески протеста. Григорович описывает случай, когда один из кондукторов старшего класса вступился неожиданно за избиваемого «рябца» и сумел отстоять его, будучи сам обладателем большой физической силы.

«Он объявил, что с этой минуты никто больше не тронет новичка, что он считает подлым, низким обычай нападать на беззащитного, что тот, кому придет такая охота, будет с ним иметь дело. Немало нужно было для этого храбрости. Храбрец этот был Радецкий, тот самый Федор Федорович Радецкий, который впоследствии был героем Шипки»21.

В Константиновском артиллерийском училище особенному цуку подвергали новичков, поступавших в училище «со стороны» — гимназистов, студентов, не прошедших начальную военную подготовку в кадетских корпусах. Их называли «козерогами», смеялись над ними и всячески третировали. Только после первой учебной стрельбы в летних Красносельских лагерях, т.е. на исходе первого года обучения, по юнкерской терминологии, у них «отпадал хвост», и они получали некоторые права22. Можно предположить, что в училище совершался обряд наподобие «похорон шпака».

Но не во всех училищах цук безоговорочно принимался в качестве традиции. А.И. Куприн в своем автобиографическом романе «Юнкера» передает нам интересный эпизод из внутренней жизни Александровского военного училища в Москве в эпоху Александра III23. В этом заведении воспитанники младшего курса именовались «фараонами», а старший курс присвоил себе младший офицерский пехотный чин «обер-офицеров».

Как утверждает Куприн, цук чуть было не привился в училище, куда был занесен неким светлейшим князем Дагестанским, который перевелся из Николаевского кавалерийского училища, привезя с собой и манеру цукать младших товарищей. Эта традиция быстро распространилась по всем ротам, но основной контингент юнкеров составляли москвичи, и здесь сработала традиционная неприязнь Москвы к Петербургу. Под конец летних лагерей, когда один из «обер-офицеров» попытался заставить «фараона» совершить поворот «кругом», тот, ни много ни мало, пырнул его перочинным ножом в руку. Инцидент активно обсуждался в среде юнкеров, не желавших вмешивать в дело начальство, причем половина «обер-офицеров» и весь младший курс приняли сторону «фараона». Итоговым решением стал меморандум старшего курса, текст которого приводится Куприным в романе.

«Нам колбасники, немецкие студенты, не пример и гвардейская кавалерия не указ. Пусть кавалерийские юнкера и гвардейские “корнеты” ездят верхом на своих зверях и будят их среди ночи дурацкими вопросами. Мы имеем высокую честь служить в славном Александровском училище, первом военном училище в мире, и мы не хотим марать его прекрасную репутацию ни шутовским балаганом, ни идиотской травлей младших товарищей. Поэтому решим твердо и дадим друг другу торжественное слово, что с самого начала учебного года мы не только окончательно прекращаем это свинское цуканье, достойное развлечений в тюрьме или на каторге, но всячески его запрещаем и не допустим его никогда. <…>

Пусть, в память старины, фараоны так и остаются фараонами. Не нами это прозвание придумано, а нашими прославленными предками, из которых многие легли на поле брани за Веру, Царя и Отечество. Пусть же свободный от цуканья фараон все-таки помнит о том, какая лежит огромная дистанция между ним и господином обер-офицером. Пусть всегда знает и помнит свое место, пусть не лезет к старшим с фамильярностью, ни с амикошонством, ни с дружбой, ни даже с простым праздным разговором. <…> Иначе фараон зазнается и распустится. А его, для его же пользы, надо держать в строгом, сухом и почтительном отдалении. Да и зачем ему соваться в высшее, обер-офицерское общество? <…>

Но надо же позаботиться и о жалких фараонах. Все мы были робкими новичками в училище и знаем, как тяжелы первые дни… <…> И потому пускай каждый второкурсник внимательно следит за тем фараоном своей роты, с которым он всего год назад ел одну и ту же корпусную кашу. Остереги его вовремя, но вовремя и подтяни крепко. От веков в великой русской армии новобранцу был первым учителем, и помощником, и заступником его дядька-земляк»24 .

Таким образом, «отменив» цук в качестве «травли младших товарищей», документ утверждает его в виде неформальной иерархии, где «фараоны» имеют четкие ограничения в своем поведении. При этом «обер-офицеры» получают вполне определенное право «крепко подтянуть своего фараона». Чем же это не цук? Разве не такими были отношения «дяди» и «племянника» в Николаевском училище? Здесь мы лишний раз убеждаемся, насколько неоднозначно понимался цук в дореволюционной России.

Интересные воспоминания сохранились о цуке в Пажеском корпусе — самом привилегированном учебном заведении Императорской России, выпускники которого готовились к придворной службе. В 1857–1862 гг. в нем учился знаменитый П.А. Кропоткин. В своих «Записках революционера», опубликованных впервые за границей, «отец русского анархизма» поделился своими впечатлениями о времени пребывания в корпусе.

Пажеский корпус давал как среднее, так и специальное военное образование, и являлся, таким образом, и кадетским корпусом, и военным училищем. Специальное образование пажи получали в двух старших специальных классах, соответствовавших училищу. Причем старшекурсники носили официальное наименование камер-пажей и фактически являлись унтер-офицерами. Эти камер-пажи играли ту же роль, что и «корнеты» в кавалерийских училищах, а «обер-офицеры» — в пехотных.

Кропоткин считает, что цук в Пажеском корпусе был следствием особой системы, созданной полковником К.К. Жирардотом25, французом по происхождению и по слухам — иезуитом, который фактически управлял корпусом при добром начальнике генерале В.П. Желтухине26.

«Система полковника заключалась в том, что он предоставлял старшим воспитанникам делать, что угодно; он притворялся, что не знает даже о тех ужасах, которые они проделывают; зато через посредство камерпажей он поддерживал строгую дисциплину. Во времена Николая (Императора Николая I. — С.Т.), ответить на удар камерпажа, если факт доходил до сведения начальства, значило угодить в кантонисты. Если же мальчик каким-нибудь образом не подчинялся капризу камерпажа, то это вело вот к каким последствиям. Двадцать юношей старшего класса, вооружившись тяжелыми дубовыми линейками, жестоко избивали, по молчаливому разрешению Жирардота, ослушника, проявившего дух непокорства. В силу этого, камерпажи делали все, что хотели»27.

Личные претензии Кропоткина к Жирардоту не обоснованы. Как мы уже знаем, точно также поступали и офицеры Николаевского училища, и офицеры советской и российской армии. Кстати, воспоминания других воспитанников корпуса о Жирардоте весьма лестные28.

Позже по господству камер-пажей был нанесен удар. Курение в корпусе было строго запрещено. Камер-пажи наказывали всякого, кто попадался с папиросой в руках, но сами курили, хотя и тайком от начальства. Любимым временем для курения был поздний вечер, когда все уже ложились спать. С десяти вечера до половины двенадцатого камер-пажи сидели у камина в комнате, называемой «башней», курили и болтали. При этом пятиклассники обязаны были дежурить парами, чтобы поднять тревогу в случае приближения начальства. Пятый класс решил организовать акцию протеста, отказавшись от очередного дежурства.

«Черед стоять на страже выпал в эту ночь на некоего “старичка” Шаховского и на крайне робкого новичка Селянова, говорившего даже тоненьким, как у девочки, голосом. Вначале позвали Шаховского, тот отказался, и его оставили в покое. Затем, два камерпажа пришли к Селянову, который лежал в постели; так как и он отказался, то его принялись жестоко стегать ременными подтяжками. Шаховской разбудил несколько товарищей, которые спали поближе, и все вместе побежали к Жирардоту. Я тоже лежал в постели, когда два камерпажа подошли ко мне и приказали стать на часы. Я отказался. Тогда они схватили две пары подтяжек (мы всегда складывали наше платье в большом порядке на табурет, рядом с постелью, подтяжки сверху, а галстук накрест) и стали стегать меня ими. Я сидел в постели и отмахивался руками; мне уже досталось несколько горячих ударов, когда раздался окрик: “первый класс к полковнику!” Свирепые бойцы разом присмирели и поспешно складывали в порядке мои вещи»29.

История не имела никаких серьезных последствий для камер-пажей, однако с ночными дежурствами было покончено, равно как и системой приставаний к новичкам.

Надо заметить, что Кропоткин глубоко заблуждался, полагая, что его усилия привели к полному искоренению цука в Пажеском корпусе. Во всяком случае, воспоминания А.А. Игнатьева, окончившего корпус в 1896 г., свидетельствуют о том, что цук преспокойно дожил до этого времени и даже принял более «правильную» систему, близкую к «Славной Школе».

Воспитанники младшего специального класса теперь также именовались «зверями», а камер-пажи применяли к ним вполне николаевские методы муштры.

«В конце спальной стоял, небрежно опираясь на стол, дежурный по роте камер-паж, и перед ним в затылок стояли мы, “звери”, являвшиеся к дежурному: одни — ввиду прибытия, другие — для увольнения в отпуск.

В гробовой тишине раздавались четыре четких шага первого из выстроенных, короткая формула рапорта, а затем, с разными оттенками в голосе, крикливые замечания:

— Близко подходите!

— Плох поворот!

— Каска криво!.. Тихо говорите! — и опять:

— Плох поворот!

— Наконец торжественный приговор:

— Явиться на лишнее дневальство.

После повторялась та же церемония перед фельдфебелем Бобровским.

Вся моя кадетская выправка оказалась недостаточной. Окрики и замечания сыпались на меня как горох, и вскоре после поступления я насчитал тридцать лишних дневальств»30.

Некоторые из пажей пытались противостоять этой системе, но, в отличие от «отца русского анархизма», с меньшим успехом.

Негласной обязанностью дневальных было поднимать по утрам старший класс. Причем, когда «звери» тихо вставали и умывались, за полчаса до построения роты к утреннему чаю, дневальный был обязан кричать: «Старшему классу осталось столько-то минут вставать». Никто не шевелился, а дневальный повторял этот крик, каждый раз указывая, сколько минут осталось. В конце концов, он кричал: «Старшему классу ничего не осталось вставать!» Только тогда камер-пажи изволили подниматься.

Наконец нашелся дневальный, который отказался выкрикивать последнюю фразу, которую он счел безграмотной. Как пишет Игнатьев, он был сурово наказан камер-пажами, но начальству все-таки пришлось отменить этот порядок31 . Однако чаще на протесты «зверей» офицеры корпуса отвечали так:

«— Они — беленькие, а вы — черненькие, — объяснил мне Потехин, не отменяя наложенного на меня (камер-пажом. — С.Т.) наказания, — они всегда правы. Станете сами беленькими и тоже будете правы.

Ощущение самой безнаказанной несправедливости и безвыходности доводило меня до мысли бежать из этого ада»32.

В летнем лагере в Красном Селе однокашники А.А. Игнатьева, наконец, не выдержали и попробовали выразить массовый протест против камерпажеского цука. Каплей, переполнившей чашу терпения, стал придуманный камер-пажами обычай укладывать младший класс спать немедленно после вечерней переклички и молитвы, когда жизнь в лагере еще кипела. При этом сами камер-пажи веселились в соседнем помещении за перегородкой, распевая под гармонь и мешая спать.

«И вот однажды, без всякого уговора, мы все закричали хором: “Тише!” — потом второй, третий раз… Дверь отворилась, и в барак влетел камер-паж князь Касаткин-Ростовский. Его голос, призывавший к порядку, потонул в нашем вопле — “Вон!”

Через несколько минут наша рота стояла под ружьем, на передней линейке, и фельдфебель Бобровский читал нам нотацию, находя, что заправилами беспорядков являемся мы, вольнодумные будущие кавалеристы, томящиеся службой в пехотном строю»33.

В августе 1900 г. директором Пажеского корпуса стал Н.А. Епанчин, ярый противник цука. Приняв корпус, Епанчин принялся искоренять этот обычай, для чего неоднократно беседовал с воспитателями, преподавателями, воспитанниками и их родителями. Он распорядился поместить в помещениях всех учебных рот мраморные доски с вырезанными на них золотом заповедями мальтийских рыцарей (мальтийский крест был эмблемой пажей со времен Павла I), которые должны были пробуждать в пажах стремление к высоконравственным рыцарским идеалам. Помимо этого Епанчин ввел обязательное посещение богослужений в корпусной церкви и сменил нерадивого священника на более подходившего в деле воспитания молодежи34.

Семилетние труды Епанчина остались тщетными. Н.Л. Барклай-де-Толли-Веймарн, окончивший Пажеский корпус в 1913 г., с восторгом рассказывает о традиции цука — его воспоминания цитировались в предыдущей главе35.

Закономерен вопрос: если во многих учебных заведениях жесткие проявления цука вызывали сопротивление как начальства, так и самих юнкеров, то предпринимались ли такие попытки в «самом цукательном» военно-учебном заведении — Николаевском кавалерийском училище? Некоторые факты позволяют нам ответить на этот вопрос утвердительно.

Тот же Н.А. Епанчин передает в своих мемуарах интересный случай сопротивления цуку одного из юнкеров училища, князя Г.Бебутова, благополучно окончившего «Славную Школу» в 1892 г. и выпущенного офицером в «синие кирасиры», то есть в Лейб-Гвардии Кирасирский Ее Величества полк.

«Помню, как однажды зашла речь о цуканье в кружке кавалерийских офицеров, где были и ярые сторонники этой гнусности, и противники ее, поручик кирасирского Ее Величества полка князь Бебутов сказал, что он сам себя оградил от цуканья “корнетов”; а именно, когда он поступил в Николаевское кавалерийское училище, и один из ярых «корнетов» стал приставать к нему, то Бебутов выхватил из кармана кинжал и решительно потребовал, чтобы “корнет” влез на печку в помещении эскадрона и сидел бы там до тех пор, пока Бебутов не разрешит ему спуститься, угрожая в противном случае зарезать “корнета”. Собралась толпа юнкеров, и Бебутов так внушительно объявил свою волю, что “корнет” должен был полезть на печку при помощи стола и стула, а Бебутов с кинжалом в руке стал на часы у печки и продержал “корнета” довольно долго. “После этого, — сказал Бебутов, — ко мне не смели приставать”. Случай характерный, доказывающий, что цуканье могло довести до убийства в понятной запальчивости. Разумеется, защищать себя таким образом могли далеко не все “звери”»36.

В 1895 г. начальником училища стал генерал-майор П.А. Плеве, который, хотя и был сам выпускником «Славной Школы» (1870), но, тем не менее, как и Епанчин, вознамерился изгнать навсегда цук из среды юнкеров. Впрочем, он повел дело настолько неумело, что вызвал лишь всеобщую ненависть, как со стороны юнкеров, так и офицеров училища.

«Павел Адамович распространяет свою тяжкую длань на все стороны училищной жизни. Он задается целью вытравить наши традиции, искоренить муштру, уничтожить наши заветы. Весь блеск, весь лоск, всю красоту нашей жизни он изгоняет суровейшим образом. Всю внутреннюю сущность нашей юной кавалерийской души Павел Адамович пытается втиснуть в рамки устава внутренней службы, инструкции и наставлений. Боже, сколько затаенной ненависти и злобы, сколько откровенных проклятий обрушивает на свою голову этот высокообразованный академик и, может быть, вовсе не дурной человек, не сумевший, однако, подойти к нашей душе, озарить ее красивым светом, протянуть нить взаимной симпатии! Мы ненавидим его, рисуем на него злобные карикатуры, насмехаемся над нескладной фигурой. Мы не можем примириться с его уродливой посадкой на коне. Нас раздражает его мелкая, торопливая походка с пристукиванием правой руки по сжатому кулачку левой. Неприязнь к этому исключительному педанту мы переносим невольно даже на его семью. И старшая дочь генерала, такая же бесцветная, не блистающая внешними достоинствами девица, известна у нас под именем Инструкции Павловны»37.

Методы борьбы с цуком Плеве сводились к всевозможным карам. Так за очередное ночное собрание для чтения «Приказа по курилке» попавшийся начальнику юнкер был посажен в карцер на трое суток, эскадронный вахмистр и взводные портупей-юнкеры получили предупреждение о разжаловании в случае повторения инцидента, оба дежурные эстандарт-юнкера лишились лычков, а весь эскадрон на неделю остался без отпуска. Больше всех пострадал дежурный офицер, «закрывший глаза» на ночные проделки юнкеров: его лишили командования сменой и назначили заведовать манежными служащими.

Характерна реакция на эти меры юнкеров. Специальная депутация выразила пострадавшему офицеру сочувствие, а он, в свою очередь, растрогался и дал новую клятву верности школьным традициям. Офицеры все без исключения не одобрили кар начальника38.

5 февраля 1902 г. была создана комиссия под председательством ген. С.А. Будаевского. Одной из задач этой комиссии было разрешение вопроса «об урегулировании отношений между юнкерами старших и младших классов Николаевского кавалерийского училища». В журнале заседаний указывалось, что «в двух учебных заведениях, Николаевском кавалерийском училище и Пажеском корпусе, создались традиционные ненормальные отношения между воспитанниками старшего и младшего классов, проявляющиеся в обидных прозвищах, в так называемой подтяжке, доходящей в некоторых отдельных случаях до издевательства над младшими». Однако комиссия никаких действенных мер так и не выработала39.

3 октября 1903 г. с речью перед юнкерами училища выступал Вел. Кн. Константин Константинович, возглавлявший Главное управление военно-учебными заведениями. Содержание речи записано в его дневнике.

«Старший класс довел свое главенство до возмутительного притеснения младшего класса, до унизительного издевательства, даже до мучительного истязания. Вы самоуправно требуете не подобающего Вам отдания чести, Вы приказываете вставать в Вашем присутствии, лишаете отпуска, часами ставите под шашку. Многократно будите спящих и, забывая благородную порядочность, позволяете себе неуважение к личности и даже глумление, о которых и говорить-то зазорно»40.

Впрочем, и в Императорской фамилии имело место расхождение во взглядах на цук. По сведениям П.А. Зайончковского, Вел. Кн. Владимир Александрович относился к нему сочувственно41.

Справедливости ради следует сказать, что сами юнкера-николаевцы не всегда однозначно приветствовали все формы цука без исключения. Г.И. Гончаренко в своем автобиографическом романе передает интересный случай, когда он сам якобы остановил приятеля-«корнета», перешедшего все границы в преследовании «зверей». Выведенный Гончаренко персонаж — Станислав Станиславович Дробыш-Дробышевский — в действительности является вымышленным героем, хотя прототипом его могло стать вполне реальное лицо42. Этот «корнет» задавал «зверям» каверзные вопросы, выходившие за рамки юнкерских традиций. За пустяки заставлял поворачиваться «кругом» 101 раз — по числу выстрелов Императорского салюта. Одного юнкера лишил отпуска на две недели, не имея на то права. Других, точно наслаждаясь мучительством, выдерживал «под шашкой» полтора-два часа. Третьим без серьезного на то основания раздавал внеочередные наряды. Будучи взводным портупей-юнкером, Г.И. Гончаренко возмущался этими несправедливостями.

«Несколько раз я дружески убеждал Дробышевского смягчить манеру своего поведения. Цук имеет оправдание, если он обоснован, справедлив, не хлещет по самолюбию. В противном случае он превращается в издевательство. Каждый разумный человек сумеет провести грань между дозволенным и недозволенным.

На мои доводы Дробышевский отвечал хохотом, гримасой, язвительными насмешками.

— Оставь! — обычно говорил Дробышевский. — Вот новости?.. Это мне нравится?.. Меня цукали, и я буду цукать!.. принципиально!.. Скажите пожалуйста, какой заступник нашелся!

— Но ведь ты себе Бог знает, что позволяешь?.. Я вижу собственными глазами!.. От тебя житья нет!.. Ты делаешь гадости!.. Удивляюсь, как никто еще не закатит тебе по физиономии?

— Ха-ха-ха! — захохотал Станислав Станиславович и свистнул. — Хотел бы я посмотреть?.. Убирайся-ка лучше со своими проповедями!.. Все равно, ни к чему!.. Трррепещи, молодежь!

Его наглый тон вывел меня из себя.

— Так знай, что я тебе запрещаю! — произнес я глухим от бешенства голосом. — Понял?.. Запрещаю, как взводный!.. По крайней мере, в отношении моего взвода!.. Ты ответишь мне за первое же издевательство!

Дробышевский с изумлением посмотрел на меня. Он хотел что-то сказать, но осекся. На минуту воцарилось молчание. Затем, внезапно переменив тон, протянул руку и проговорил:

— Черт с тобой!.. Не будем ссориться!.. Твоих «зверей» я трогать не буду!

И мы разошлись, глядя друг на друга волками…»43

Этот эпизод показывает, что юнкера «Славной Школы» весьма дифференцированно подходили к формам цука, пытаясь различать издевательства и собственно цук, который, по их мнению, не посягал на человеческое достоинство. Вообще приведенные случаи приводят к мысли о том, что в каждом военном училище существовали свои понятия о допустимости той или иной формы цука. Когда принятая норма нарушалась, следовал индивидуальный протест наиболее решительных юнкеров, который иногда перерастал в коллективный «бунт». В некоторых особых случаях созывался общий совет юнкеров, как это было в Александровском училище (по словам А.И. Куприна), который принимал решение об отмене такой формы цука, которая признавалась неприемлемой. Терминологическая путаница, приводившая к отождествлению цука с элементарным садизмом, позволяла цитированным мемуаристам утверждать, что юнкера «изгнали цук». Однако, как мы уже могли неоднократно убедиться, неформальная иерархия в какой бы то ни было форме существовала почти всегда и практически во всех военно-учебных заведениях.

В данном случае было бы уместно провести параллель с современной армейской дедовщиной. Наряду с обычными «дедами», в армейском коллективе выделяют так называемых «мрачных дедов», которые отличаются своим особым, действительно садистским отношением к молодым военнослужащим. Вероятно, таким же «мрачным дедом» можно было бы назвать описанного Г.И. Гончаренко Дробышевского. Очевидно, что «мрачные деды» — скорее исключение, чем правило.

«Мрачным дедом» выведен в известной повести Ю.Полякова «Сто дней до приказа» ефрейтор Зуб, которого за жестокость осуждали другие «старики», но не вмешивались, храня преданность традициям. В этом произведении описан также своего рода «стариковский суд», который, например, разжаловал в «салаги» одного «лимона» (3-е полугодие), за то, что тот воровал из тумбочек еду, сваливая все на молодых44.

Социально-психологический портрет «мрачного деда» дают в своем исследовании И.М. Мацкевич и В.В. Эминов:

«Это военнослужащий срочной службы холерического типа, с несложившейся психикой и наиболее криминогенным возрастом, хорошо развитый физически, имеющий опыт подросткового агрессивно-анархического поведения и клеймо социального аутсайдера»45.

Именно под воздействием таких типов дедовщина и цук приобретали «мрачные» черты, однако любой здоровый коллектив, либо через собственные неформальные структуры («корнетские комитеты», «стариковские суды»), либо посредством сопротивления, массового или индивидуального, изживал их из своей среды.

Глава IX.

«Желторотые» и «попечители», «мониторы» и «фэги», «форсилы» и «тихони»

Дедовщина за пределами армии

Летом 1996 г. отделом военно-социологических и правовых исследований Главного управления воспитательной работы Министерства обороны РФ было проведено интересное исследование среди военнослужащих по призыву. Более 25% опрошенных (всего опрошено ок. 1800 в/сл.) отметили, что «уже испытали на себе в гражданских условиях взаимоотношения сродни “дедовщине”»46. Стало быть, дедовщина — это вовсе не армей¬ское явление? — скажет изумленный читатель.

Первые следы дедовщины «на гражданке» можно выявить еще в средневековых европейских университетах и школьных коммунах. Согласно университетским уставам, при поступлении молодой человек должен был пройти своеобразный обряд инициации — посвящения в студенты. Обряд заключался в ударах книгой или сковородкой по заду. (Параллель с инициацией в современной армии напрашивается сама собой.) Есть, правда, и сведения об унизительных процедурах, связанных с ранами и побоями, практиковавшихся в некоторых университетах. После обряда следовала совместная пирушка, которую оплачивал новичок47. В чем был смысл такой странной церемонии?

«Шутки и испытания ломали прежнего человека и, полностью унижая его, подчиняли победителям. Он оказывался обузданным и отдавался телом и душой сообществу, которое его подавило. В то же время он становился братом своих мучителей благодаря совместному вкушению пищи; отныне общество, куда он вступил, переставало быть утилитарной ассоциацией, а становилось братством — собранием товарищей»48.

Школьные коммуны представляли собой бродячие сообщества школьников разных возрастов, причем для старших по возрасту и положению был предусмотрен ряд привилегий. Старшие назывались «попечителями» или «вакхантами», а младшие — «желторотыми». «Желторотые» фактически кормили своих «вакхантов», прося милостыню или воруя, а те за это защищали их. Такие отношения имели глубокое социальное значение.

«Семья не бросала на произвол судьбы ребенка десяти-двенадцати лет, отправив его странствовать по дорогам и чужим городам, она доверяла его более взрослому, а значит, более опытному школяру, лучше подготовленному к опасностям жизни. Этому старшему и передавалась родительская власть. И, несмотря на перегибы, его авторитет признавался не только подопечным — или жертвой, — но и общественным мнением. Общество не допускало мысли о том, что связь между желторотым и вакхантом могла быть разорвана, особенно со стороны первого»49.

Похожая система взаимоотношений сохранялась долгое время в Англии, как известно, славившейся приверженностью традициям, и называлась там «мониториальной системой». Известный английский педагог Томас Арнольд, директор Рёгбийской школы, в 1829–1842 гг. реформировал старую мониториальную систему английских школ, несколько усовершенствовав ее. Эти начинания были поддержаны многими другими английскими школами.

Смысл мониториальной системы заключался в особой воспитательной роли, которая отводилась старшему классу. Старшие воспитанники при этом именовались «мониторами», а младшие — «фэгами» (от англ. fag — потрудиться). Самому Арнольду принадлежат такие слова:

«Когда я могу положиться на свой старший класс, то нет поста во всей Англии, который бы я предпочел занимаемому мною месту начальника школы; но если они меня не станут поддерживать, то мне следует удалиться»50.

В Англии взгляды на мониториальную систему Арнольда имели в основном радужный характер. Но точка зрения зарубежных соседей была менее пристрастна. В 1866 г. французским министром народного просвещения Дюрюи в Англию были командированы Деможо и Монтуччи для изучения ее школ и воспитания в них. Итогом их поездки стала книга «Средние учебные заведения в Англии и Шотландии», в которой некоторое внимание уделено и мониториальной системе.

Как оказывается, «мониторы» имели формальное право наказывать младших либо назначением штрафного урока, либо ударами трости по спине или по рукам. Более того, по обычаю «фэги» состояли у старших чем-то вроде домашней прислуги. От обозначения их повинности — fagging — собственно и происходило их наименование. Каждый «монитор» имел одного или несколько «фэгов», в обязанности которых входило: исполнять поручения своего господина, состоять у него на посылках, прислуживать ему за завтраком, приготовлять чай, поджаривать ломтики хлеба и свинины, чистить его платье, сметать пыль со стола, относить книги в его класс, будить его утром в назначенный час, присутствовать при его играх, чтобы подавать ему мячи, быть постоянно готовым придти по первому зову51.

Немудрено, что такая система порой приводила к существенным перегибам. Деможо и Монтуччи пишут:

«Старшие располагают лестницей наказаний весьма полной и замысловатой. Первую ступень составляют пощечины, не случайные, а систематические. Виновный должен вытянуть руки по швам и подставлять лицо под дюжину ударов, попеременно с правой и с левой стороны. Иногда заставляют ученика положить руку ладонью на стол; старший берет деревянный нож и изо всей силы ударяет острым краем по вытянутой руке. Затем следует битье палкой: мальчик должен согнуться так, чтобы, не сгибая колен, дотрагиваться до ног; старший берет палку и бьет его по спине иногда до тех пор, пока палка не переломится. Наказываемый шатается, колени его подгибаются, но его приводят снова в требуемое положение и продолжаю бить, если находят нужным»52.

В русских учебных заведениях невоенного профиля можно найти некое подобие такой системы. Возьмем, к примеру, известное произведение Н.Г. Помялов¬ского «Очерки бурсы». Здесь автор описывает Александро-Невское духовное училище в Петербурге, в котором он сам учился в 1843–1851 гг. Как можно догадаться, училище готовило отнюдь не бравых кавалерийских офицеров, а будущих священнослужителей.

На первых же страницах «Очерков» мы находим своеобразную официальную иерархию, созданную начальством училища из так называемых «второкурсных» — то есть второгодников. Это «старшие спальные», «старшие дежурные», по неделе дежурившие в училище, «цензоры», контролировавшие подготовку воспитанников училища к уроку, и, наконец, «секундаторы» — ученики, которые, по приказанию учителя, секли своих товарищей.

«Изо всего этого вышла одна гадость. К второкурсным было полное доверие начальства: жалоба на них была оскорблением для смотрителя и инспектора; деспотизм их развился в высшей степени, и ничто так не оподляет дух учебного заведения, как власть товарища над товарищем; цензоры, аудиторы, старшие и секундаторы получили полную возможность делать, что угодно. Цензор был чем-то вроде царька в своем царстве, аудиторы составляли придворный штат, а второкурсные — аристократию. Притом второкурсные, просидев лишних два года, понятно, сделались взрослыми, а потому и физическая сила была на их стороне. Наконец, по той же причине они знали обряды и формы своего класса, характер учителей, уменье надувать их. Новичок без помощи второкурсного не умел ступить шагу. Начальство, вводя такой деспотизм, думало, что он поселит в товариществе ябеду и донос. Случилось совсем не то: при училищном второкурсии только народились в товариществе такие гадины, отвратительные гадины, как Тавля (прозвище ученика. — С.Т.), и такие характеры, как Гороблагодатский. Они ненавидели друг друга, потому что воспользовались данной им властью для разных целей. Тавлю ненавидели и другие силачи… его все ненавидели и презирали».

Сложившиеся отношения были по-разному использованы «дедами» — второкурсными. Бурсаки наподобие Гороблагодатского все свои силы и таланты обратили на борьбу с начальством. Лишь немногие, такие как Тавля, использовали свое положение для издевательств и унижения младших.

«Пошлая, гнилая и развратная натура Тавли проявилась вся при деспотизме второкурсия. Он жил барином, никого знать не хотел; ему писались записки и вокабулы, по которым он учился; сам не встанет для того, чтобы напиться воды, а кричит: «Эй, Катька, пить!» Подавдиторные чесали ему пятки, а не то велит взять перочинный нож и скоблить ему между волосами в голове, очищая эту поганую голову от перхоти, которая почему-то называлась плотью; заставлял говорить ему сказки, да непременно страшные, а не страшно, так отдует; да и чем только при глубоком разврате Тавли не служили для него подавдиторные? При всем этом он был жесток с теми, кто служил ему. <…> Он загибал своим товарищам салазки, то есть положит ученика на сиденье парты лицом вверх, поднимает его ноги и гнет их к лицу. Плюнуть в лицо товарищу, ударить его и всячески изобидеть составляло потребность его души».

Таким образом, наряду с формальной иерархией, поддерживаемой порядками училища, складывалась и неформальная иерархия воспитанников, где старшие имели превосходство на основе своего опыта, возраста и физической силы.

Приведем еще один пример из жизни дореволюционных учебных заведений в России. И.Столяров в «Записках русского крестьянина» описывает свое пребывание в Мариинском среднем сельскохозяйственном училище в Воронеже, в которое он поступил в 1902 г. Он пишет:

«По традиции училища, новички, поступившие в приготовительный класс, становились буквально рабами старшеклассников. По установившемуся обычаю, старшие царили над учениками второго класса. Наиболее нахальные выбирали себе среди них свои жертвы и превращали их в своих слуг, которые были обязаны чистить их сапоги, ходить в кухню за кипятком, выполнять за них работы, возлагаемые поочередно на группы учеников для поддержания чистоты в помещении, и выполнять также разные поручения, иногда рискованные, за которые полагались наказания, вплоть до исключения из училища. Отказываться от выполнения этих поручений было невозможно. Жалобы их начальству рассматривались как доносы, и доносчики наказывались уже “по-серьезному”: им устраивали “темную”, то есть на наказываемого набрасывали исподтишка одеяло и подвергали побоям. Избиваемый не видел, кто его бил, и не мог опознать своих мучителей. Кроме того, все его сторонились, и никто с ним не разговаривал. В общежитии — это самое страшное наказание: жить среди людей и чувствовать себя отвергнутым, презираемым и окруженным общей враждебностью»53.

«Почему установился такой обычай?» — задается вопросом автор. — «Никто не знал. Для меня он был чуждым. Крестьянская среда его не знала, он был неприемлем для меня».

Установившиеся рабовладельческие порядки были далеки от справедливости, и продержались они, поэтому, недолго. Через год в приготовительный класс поступила группа учеников — детей служащих одного крупного имения, расположенного в южной части Воронежской губернии. Новички хорошо знали друг друга до поступления, вместе готовились к конкурсу и представляли собой тесную товарищескую спайку, способную постоять за себя. Они подняли «восстание» против «рабства», к ним присоединились другие воспитанники. Драки и потасовки дошли до применения холодного оружия. В результате, чтобы не покалечить друг друга, вожаки с обеих сторон решили «отменить» дедовщину54. Итак, здесь сработал отмеченный выше принцип: здоровый коллектив самостоятельно избавился от неприемлемых форм дедовщины.

Согласно сведениям Н.И. Марченко, неформальная «табель о рангах» среди старших воспитанников в дореволюционных учебных заведениях содержала следующие «чины»: «форсилы» — большинство старшеклассников, которые унижали младших для потехи, удовлетворения тщеславия; «забывалы» — их меньше, но они злобны, тираничны, доводили младших до исступления, до крови и синяков; «отпетые» — их бывало несколько, безобразный тип, изуродованные сами физически, внешне неопрятны, хамы; «солидные» — из зажиточных порядочных семей, обращались снисходительно-пренебрежительно с малышами, задавали тон в моде; «силачи» — обращались с младшими снисходительно, довольствовались подачками за «уважение» своей силы. Среди младшеклассников выделялись категории: «фискалы», «слабенькие», «тихони», «зубрилы», «подлизы», «рыбаки» («мореплаватели», т.е. страдающие энурезом)55.

Приведенные примеры вызывают некоторое недоумение. Если цук действительно передавался как заразная болезнь, то каким образом из привилегированных военных училищ он попал в училища совсем иного профиля? К тому же здесь он проявился в другой форме: военную муштру заменили рабовладельческие отношения. Быть может, дедовщина — это не столько болезнь, сколько свойство всякого коллектива, проявляющееся в разных формах, в зависимости от людей, составляющих этот коллектив?

Процитируем несколько сообщений с Интернет-форума на сайте «MAYBE.RU».

«Было мне 17 лет, работала я лаборанткой в военном училище... мыла 5 огромных окон на своей кафедре... у методиста (начальницы) перед субботником приступ печеночной колики обычно случался, вы ж понимаете! А курсанты грязненько моют... вот я и мыла у себя, у неё, и в методическом кабинете... А что, молодая... теперь вот не мою ничего... А если вот так вот, сразу в... лезть?! Где эта грань? Ведь понятие “молодой” оно существует… и не только в армии!»

И еще один рассказ, также о тяжелой лаборантской жизни:

«Свой трудовой путь начал лаборантом в одном из флагманов советской науки. Шеф — полулегендарная личность в советской физике — заставлял носить сосуды с жидким азотом — марш-марш, бегом. Каждый сосуд наполненный — весом 25 кг. Дистанция — почти 100 м, с подъемом на крыльцо и со спуском по лестнице в подвал. Когда пытался нести только один — получал нагоняй. Когда нес два, на последней трети дистанции отказывали мускулы лица (никогда больше не наблюдал такой эффект!) и сами лились слезы. В течение дня, когда шел эксперимент — от 2-х до 4-х таких пробежек. На диплом перешел в другую лабораторию. Для моей работы подвезли азот. Два дюара по 25 кг. Нести на второй этаж, всего-то метров 20. Я за три года тренированный. Взлетел с ними, как пушок. Начлаб увидел, лишил месячной премии за нарушение техники безопасности: больше 16 кг поднимать нельзя. В этой лаборатории 1 сосуд носили вдвоем!»

Итак, дедовщина в той или иной форме свойственна коллективу как таковому. Нет смысла искать ее истоки в армии.

«Дедовщина» не есть нечто присущее Вооруженным силам как таковым. Взаимоотношения, характеризуемые перераспределением власти по возрастному признаку, представлены в обществе значительно шире, чем это может показаться на первый взгляд»56.

Глава X.

Дедовщина как архетип

Обычаи инициации

Дедовщина, цук существовали и существуют везде и всюду. В высшей степени несправедливо приписывать ее только России и ее армии.

«Любой киноман может легко припомнить множество американских фильмов (“Муштра”, “Рядовой Джейн”, “Цельнометаллическая оболочка”, “Морпехи” и др.), где одним из героев является огромный и страшный сержант армии США, без устали муштрующий новобранцев»57.

Могут ли быть как-нибудь связаны американские морпехи и русский стройбат? Можно ли найти общее между Сен-Сирской военной школой во Франции и духовным училищем в России?

Исследование сходных черт в мифологии архаических культур, разделенных во времени и пространстве, привели К.Г. Юнга к созданию теории архетипа — врожденных тенденций внутри коллективного бессознательного. Архетипы являются внутренними детерминантами психической жизни человека и направляют его действия в определенное русло, в чем-то схожее с тем, каким образом вели себя в подобных ситуациях предки.

Некоторые исследователи дедовщины полагают, что она является архетипическим проявлением древнего обряда инициации в традиционных культурах — посвящения мальчиков в мужчины.

«Сравните сами: формально совершеннолетние, но еще не считающиеся (по крайней мере, с точки зрения расхожего мнения) полноценными, взрослыми людьми, молодые люди отрываются от обычных занятий, среды, места проживания, и попадают в условия, во многом противоположные гражданской жизни — не правда ли, похоже на условия инициации? В этих обрядах молодежь так же выводится в некое пространство, в котором обычные законы не действуют — то ли мир духов (как символично это совпадение с названием молодых солдат “дедами”!), то ли магическое пространство, для прохождения испытаний. И полноценным членом племени считается только тот, кто выдержал эти испытания (в число которых входит также передача некоего сакрального знания, которое нельзя разглашать непосвященным — сразу вспоминаются положения об охране военной тайны!). Кстати, женщины к подобного рода мистериям не допускаются (по крайней мере, в массовом количестве)... А если официальные правила и церемониалы все-таки не до конца совпадают с ритуалами инициации первобытных племен, тот тут же с негласного ведома командования (и, в конечном итоге, всего общества в целом) подключается неформальная традиция, которую официальная власть скромно называет “неуставными отношениями” и делает вид, что с ней борется — и совместными усилиями ритуал инициации оказывается доведен до неолитического совершенства!»58

Отличительной особенностью таких церемоний является жесткость правил, которым должны подчиняться посвящаемые. Инициации сопровождают суровые телесные наказания, постоянные поддразнивания и подтрунивания, голод, жажда, изнурительный труд, выматывающие танцы, обидные оскорбления, и даже изнасилования и содомия — посвящаемые должны пройти через все это.

«Суровость инициационных церемоний — важный элемент их воспитательной задачи, к тому же эта суровость не вызывает к жизни взрывные и разрушительные страсти, скорее наоборот — трепетное отношение»59.

Возьмем в качестве иллюстрации работу М.Элиаде «Религии Австралии»60.

Возраст, в котором начинают инициацию, варьирует от шести или восьми до двенадцати или даже четырнадцати лет. Продолжительность церемоний тоже различна — от нескольких месяцев до двух или трех лет. Неодинаковы и типы телесных операций, которым подвергаются посвящаемые. Несмотря на все эти вариации, в австралийских возрастных посвятительных церемониях прослеживается единая модель. В общих чертах, каждый цикл возрастных инициации включает следующие элементы: а) отделение новичков и помещение их на специальную изолированную стоянку или удаление их в особое, находящееся далеко от основной стоянки, место в лесу; б) инструктирование посвящаемых наставниками; в) определенные хирургические операции или процедуры; г) раскрытие инициируемым тайного смысла ритуальных принадлежностей и значения некоторых священных церемоний; д) наконец, «обмывание», то есть ритуальное избавление от всех следов священного мира и церемониальное возвращение к обычной жизни.

Большая часть обрядов инициации наполнена символизмом смерти и воскресения или повторного рождения. Посвящаемый как бы умирает для мира своего детства и готовится к «возрождению» в качестве нового духовного существа. Здесь возможны параллели с традицией различных «похорон», которые мы наблюдали в цуке.

«В некоторых племенах даже имеется ритуал, когда посвящаемого кладут на носилки, образованные из скрещенных копий, которые держат стоящие в два ряда мужчины, как если бы он был заколот копьями, при этом оба ряда мужчин медленно движутся, а женщины плачут».

Матери инициируемых и другие женщины племени, так же как и сами посвящаемые, буквально понимают эту ритуальную смерть. Матери убеждены, что их мальчики будут убиты или проглочены таинственными и враждебными сверхъестественными существами. Но они знают также, что мальчики вновь возвратятся к жизни, хотя не теми, кем они были до инициации: их детьми. По этой причине они скорбят над новичками так, как скорбят над убитыми.

«В некоторых племенах, в особенности в центральной и северной частях континента, женщины не только плачут и скорбят, но также пытаются не отдавать своих сыновей мужчинам и сражаться за них, по крайней мере, символически; в некоторых местах они даже используют копья против мужчин, которые подходят, чтобы увести мальчиков».

Удивительно, но мы убеждаемся в том, что даже поведение матерей в период призыва в армию предопределено архетипически.

Смерть посвящаемых символизирует их изоляция (армейская казарма!), а также различные хирургические операции. Это может быть обрезание или, например, выбивание одного из передних зубов — символ смерти новичка от руки сверхъестественного существа. Другие, менее важные операции — удаление волос с тела или лица (этот ритуал чаще всего встречается в племенах, которые не делают обрезания) и нанесение шрамов. В племени «людей-крокодилов» (Папуа Новая Гвинея) две трети тела мальчиков специально покрывается рубцами, которые напоминают узоры на коже крокодила.

Важнейшая деталь инициации — сообщение неких секретных сведений.

«В процессе обрядов инициации неофита постепенно знакомят с мифологическими традициями племени; он узнает обо всем, что произошло с “самого начала”. Это “знание” тотально — то есть оно мифологическое, ритуальное, географическое. Узнавая, что произошло во Времена Сновидений, вновь посвященный узнает также, что должно делать, чтобы сохранить живущий и репродуцирующийся мир. Более того, ему открывается мифологическая — или мистическая — география: он узнает о бесчисленных местах, где сверхъестественные существа проводили ритуалы или делали важные вещи. Мир, в котором с этого времени существует вновь посвященный, это и полный значения “священный” мир, поскольку сверхъестественные существа населили и преобразовали его. Следовательно, всегда можно “ориентироваться” в мире, у которого есть священная история, мире, в котором каждая существенная черта или особенность ландшафта связана с мифическим событием».

«Звериада», всевозможные вопросы, стихи и прочая «словесность» в цуке — чем не «сакральные знания», которые открываются новопосвященным?

Мы полагаем, что именно в архетипической сущности дедовщины кроется удивительный секрет ее живучести. Это не традиция, которую можно передавать от поколения к поколению. Это устойчивое свойство человеческой психики, которое воспроизводится в любом коллективе, независимо от места и времени его существования. Так или иначе, но на сегодняшний день нет другого объяснения, почему дедовщина с уникальным постоянством осуществляется разными людьми в разное время в тех или иных формах, поразительно похожих друг на друга.

Глава XI.

Нужна ли дедовщина в армии?

Вместо послесловия

Нужна ли нам дедовщина? Сама постановка подобного вопроса кажется кощунственной… Но обратимся к фактам.

Николаевское кавалерийское училище прекратило свое существование в 1917г. в связи с революционными событиями. Однако его история на этом не закончилась. Для пополнения командного состава Добровольческой армии молодежью в 1920г. в Симферополе был сформирован Учебный дивизион из двух эскадронов — Офицерского и Юнкерского. В последний строевые части командировали находившихся в их рядах юнкеров, вольноопределяющихся и кадет, достойных производства в офицеры. Эвакуация Крыма прекратила занятия в Учебном дивизионе. В Галлиполи приказом Врангеля от 19 июля 1921 г. Юнкерский эскадрон в память «Славной Школы» был переименован в Николаевское кавалерийское училище с присвоением соответствующей формы и пополнением молодежью из полков. Из Галлиполи в 1921 г. училище переехало в Югославию, в город Белая Церковь.

Офицерский состав возрожденного училища был представлен офицерами разных полков и училищ. Лишь три-четыре из них являлись выпускниками «Славной Школы». Училище успело сделать четыре выпуска юнкеров — всего 357 офицеров.

«Эти юноши знали, что по окончании Школы их ожидает не служба в полку, красивая форма и жизнь кавалерий¬ского офицера, а тяжелая служба пограничника или тачка и лопата на постройках дорог. Но, веря в глубине души в грядущее освобождение и возрождение России, они хотели вернуться туда настоящими законченными офицерами, чтобы послужить ей в рядах родной конницы. Получив наименование юнкеров Славной Гвардейской школы и ее форму, эти юноши хотели быть николаевцами и по духу. От своих товарищей юнкеров, бывших в Школе в Петрограде, и от офицеров, окончивших училище, они узнавали мельчайшие подробности традиций и быта старой Школы и немедленно их усваивали»61.

Как мы видим, новые юнкера Школы добровольно возродили цук, полагая, что без него не смогут стать настоящими офицерами-кавалеристами. Почему? Можем ли мы говорить о его положительном влиянии на молодых людей?

Полковник В.Н. Биркин полагал, что без цука, без некоторых элементов «палочной дисциплины» воспитание невозможно ни в семье, ни в армии.

«Начни его уговаривать!» — заявляет в бою под Ляояном опытный, видавший виды фельдфебель, — «и ен упадет, сомлеет… да и других напугает! А вот как отпущу ему эфтих каплев….» — показывает он огромный кулак, — «так лучше всякой валерьянки помогает!»

Падают в обморок, бьются в истерике и молодые офицеры, только что со школьной скамьи попавшие в сражение. Студенты сходят с ума, делаются паническими ненавистниками войны. Вся зеленая молодежь, виденная мною лично, вроде георгиевского кавалера Соболев¬ского, нашего студента прапорщика Лукина, студента санитара, сошедшего с ума при виде раненых, всех наших молодых офицеров, все они не перенесли тягостей войны, все заплатили за нее тяжелыми нервными потрясениями, часто катастрофическими. Душа молодежи, особенно воспитанной по либеральному, слишком слабая, чтобы самостоятельно переносить жизненные искушения и испытания. А вот офицеры, пробывшие в строю до войны по несколько лет, те все с честью вышли из испытания войной. Огрубев за три года самостоятельной, ответственной жизни, они только еще больше закалялись в военной буре. Странное дело! Как это наши многочисленные и очень хорошо вдумчивые писатели пропустили эти факты?»62

Сопоставим эти слова с тем, что рассказывают солдаты Российской армии. Нижеприведенные строки — из интервью с военнослужащим третьего полугодия срочной службы.

«— А были случаи, когда тебе, первогоднику, “врезали”?

— Ну, конечно, как всем, было.

— И как ты к этому относился? Зло-то остается после этого?

— Когда справедливо, оно не остается. А когда несправедливо, хочешь не хочешь, оно остается. Но тут вот что. Тех ребят, которые относились ко мне строго, я вспоминаю с благодарностью. Чисто, искренне и без всякой показухи. Вам говорю и родителям, когда в отпуск ездил после года службы. Потому что они всему меня научили. А если с тобой, как в детском садике, будут сюсюкать, то ты за два года не научишься ни стрелять, ни сапоги чистить. Словом, в армии взрослеешь, начинаешь трезво смотреть на жизнь. В армии ты становишься более жизнеспособным и независимым, более приспособленным к жизни. На моих глазах ребята, которые пришли в армию детишками, вышли взрослыми и крепкими, уже с конкретными взглядами, настоящими людьми»63.

Факты свидетельствуют, что именно юнкера и кадеты стали корпорацией, наименее подверженной влиянию революционных идей.

В Воронежском кадетском корпусе после получения известия об отречении Императора кадеты строевой роты сорвали с флагштока красную тряпку, вывешенную писарями, и, при открытых окнах, сыграли национальный гимн «Боже, Царя храни», подхваченный голосами всего корпуса. Это вызвало прибытие к зданию корпуса отряда красной гвардии, которая намеревалась перебить кадет. Последнее с трудом было предотвращено директором, генерал-майором Белогор¬ским64.

Воспитанники Псковского кадетского корпуса во время присяги Временному правительству в 1917 г. по приказу старших кадетов вместо двух пальцев правой руки подняли кукиш65.

В Петрограде в октябре 1917 г. с оружием в руках сражались почти все военные училища во главе с особенно пострадавшим в этой борьбе Николаевским инженерным66.

В Москве осенью 1917 г. Александровское военное училище и кадеты трех московских корпусов сражались против красных, причем третья рота училища, даже и после поражения не пожелавшая сдать оружие, была красными уничтожена поголовно67.

Активное участие кадетов и юнкеров в Белом движении общепризнано. Уже первые отряды добровольцев, начавшие бороться с красными у Ростова и Таганрога, были в значительной своей части составлены из кадетов и юнкеров. На похоронах первых жертв Гражданской войны генерал М.В. Алексеев сказал:

«Я вижу памятник, который Россия поставит этим детям, и этот памятник должен изображать орлиное гнездо и убитых в нем орлят…»68

Если цук, как утверждали некоторые его противники, оказывал развращающее влияние на молодежь, почему именно воспитанники учебных заведений, где этот цук существовал, оказались наименее развращенными революционными идеями и проявили лучшие человеческие качества, — прежде всего, верность долгу?

Любопытно, что подчас польза цука проявлялась и на другом уровне. Так, в Первом Сибирском Императора Александра I кадетском корпусе, когда он находился в Шанхае, в 1923 г. в «Звериаде» добавилась еще одна традиция — о запрещении употреблять наркотики. Это было вызвано тем, что два кадета пристрастились к наркотикам. К ним товарищи применили телесные наказания, и они были вынуждены уйти из корпуса69.

Положительные функции дедовщины отмечены в ряде современных исследований. Дедовщина:

1) Регулирует социальное взаимодействие между разными призывами, определяет правила поведения, взаимные права и обязанности.

2) Дополняет формальную военную организацию и способствует достижению служебных целей через принуждение молодых к службе руками старых.

3) Обеспечивает армейскую социализацию молодежи, адаптацию к условиям военной службы.

4) Удовлетворяет потребности военнослужащих в экономии сил, большей свободы от службы за счет перераспределения труда и дефицитных ресурсов (сон, пища, сигареты и т.д.) между старослужащими и молодежью70.

«При внимательном рассмотрении явления дедовщины становится очевидным, что она приносит в армию не беспорядок, а некую форму поддержания порядка. При кажущейся вседозволенности здесь существуют определенные рамки. В своем классическом варианте дедовщина полностью подконтрольна командованию. Лишь по мере ослабления контроля в нижних уровнях приоритета неуставные отношения приобретают оттенок дисфункциональной жестокости и садизма, которые могут сделаться самоцелью»71.

Все это прекрасно сознают и сами военнослужащие. Видимо поэтому, по данным социологического опроса, проведенного в середине 1990-х гг., 46,3% респондентов были убеждены, что армия не может обойтись без дедовщины, 20% считали борьбу с ней бесполезной и лишь 17,7%— что с ней надо бороться72.

В то же время мнение общественности, подогреваемое СМИ, вполне определенно: дедовщина подлежит полному искоренению. Что произойдет с армией, если этого удастся достичь? Исследователи отвечают:

1) Исчезнет технологическая дисциплина, позволяющая поддерживать технику в рабочем состоянии.

2) Станет невозможным проводить учения.

3) Солдатская масса станет терроризировать окрестное население за пределами части (деды избивают молодых, но местное население почему-то не трогают).

4) Санитарное состояние частей ухудшится. Возрастет количество актов вандализма по отношению к армейскому имуществу.

5) Возрастет количество ЧП.

6) Возрастут безделье, пьянство, наркомания и проч.73

К этому списку прибавим еще «землячество», которое несовместимо с дедовщиной.

«“Дедовская” структура способствует поддержанию хотя бы минимальной боеспособности или не мешает этому. “Земляческая” же ломает “дедовскую” систему, одновременно разъедает боеспособность. Армия, где доминирует “земляческая” система, не просто небоеспособна, она социально опасна. Если такая взрывоопасная часть находится на славянской территории, конфликт может быть локальным. В национальной республике последствия становятся непредсказуемыми»74.

Многими разделяется мнение, будто бы дедовщина исчезнет сама собой, если армию перевести на контрактную службу. При этом уже в 1996 г. были отмечены первые признаки появления неуставных взаимоотношений в среде военнослужащих, проходящих службу по контракту75 . Это не удивительно, если учесть, что даже научные коллективы, как мы убедились, воспроизводят некоторые элементы дедовщины.

Небесполезно обратиться к опыту других стран. Например, в США некоторые формы дедовщины легализованы. В частности, в военной академии Вест-Пойнт младшие кадеты официально именуются «плебеями». Они беспрекословно подчиняются старшим, обслуживают их за столом, имеют право передвигаться только вдоль стен, причем, бегом.

«Любой кадет может остановить плебея и с ходу спросить, например, тактико-технические характеристики системы “Брэдли”. Если плебей не ответит, то в его книжечку для записи нарушений кадет записывает, в чем провинился плебей и какую меру наказания он рекомендует, например два часа строевой. А плебей обязан представить карточку с записью своему командиру. Не сомневайтесь, плебей это сделает. Потом возьмет свой карабин и ровно два часа будет ходить по плацу, хотя никто его не контролирует»76.

Чем же это не цук, только узаконенный уставом? И мотивация его аналогичная:

«Система плебейства — это закалка: выдержишь — значит, ты правильно сделал, что пришел в Вест-Пойнт. Остальные отсеиваются. Из 1500 поступивших в академию заканчивают ее только 900 кадетов»77.

Какой путь выберет Россия? Будет ли она пытаться легализовать некоторые формы дедовщины или же поведет бескомпромиссную борьбу за ее полное уничтожение? На сегодняшний день очевидно одно: дедовщина является свойством человеческой природы, как мы убедились, не самым худшим, и потому будет существовать столько, сколько живет человек на земле. Бороться с нею бесполезно. Может быть, лучше найти другое решение?

1 Толстой Л.Н. Мысли о воспитании и обучении. СПб., 1906. С. 24–25.

2 Пирогов Н.И. Об уставе новой гимназии, предполагаемой проектом преобразования морских учебных заведений (1861 г.) //Пирогов Н.И. Избранные педагогические сочинения. М., 1953. С. 259.

3 Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 262.

4 Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 4–5.

5 Н.К.М. Цук //Педагогический сборник. 1908. Сентябрь. С. 201.

6 Там же. С. 202.

7 Там же. С. 206–207.

8 Там же. С. 160.

9 Николай Алексеевич Епанчин (1857–1941), генерал-от-инфантерии, являлся директором Пажеского корпуса в 1900–1907 гг.

10 Епанчин Н.А. На службе трех Императоров. Воспоминания. М., 1996. С. 70.

11 Там же. С. 70–71.

12 М.А. Свечин (1976–1969), выпускник Николаевского кавалерийского училища (1895).

13 Епанчин Н.А. На службе трех Императоров. С. 69–70.

14 Анненков И.В. Несколько слов о старой Школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. 1831 год //М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 158–159.

15 Трубецкой В.С. Записки кирасира //Князья Трубецкие. Россия воспрянет! М., 1996. С. 422.

16 Биркин В.Н. Молодые офицеры: Повести минувших лет. Берлин, 1929. С. 134–136.

17 Биркин В.Н. Кадетский корпус. Рукопись. Т. II. С. 19.

18 Есаулов Г. История конца Одесского кадетского корпуса //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине /Сост. и ред. С.В. Волков. М., 2003. С. 103–104.

19 Барклай-де-Толли-Веймарн Н.Л. Мой последний год в стенах родного корпуса //Хазин О.А. Пажи, кадеты, юнкера: Исторический очерк (К 200-летию Пажеского Его Императорского Величества корпуса). М., 2002. С. 124.

20 Трутовский К.А. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском //Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1964. С. 105–106.

21 Там же. С. 126.

22 Морихин В.Е. Традиции офицерского корпуса России. М., 2003. С. 71.

23 См. главу «Фараон» (часть I, гл.V). А.И.Куприн окончил Александровское училище в 1890 г.

24 Куприн А.И. Собр. соч. в 9 тт. Т.8. М., 1973. С. 230–232.

25 Карл Карлович Жирардот, гофмейстер и одновременно ротный командир в Пажеском корпусе (1831–1859).

26 Владимир Петрович Желтухин (1798–1878), генерал-от-инфантерии.

27 Кропоткин П. Записки революционера. СПб., 1906. С. 67–68.

28 См.: Хазин О.А. Пажи, кадеты, юнкера… С. 57.

29 Там же. С. 70–71.

30 Игнатьтев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1959. Т. I. С. 61–62.

31 Там же. С. 62–63.

32 Там же. С. 63.

33 Там же. С. 64.

34 Епанчин Н.А. На службе трех Императоров. С. 276.

35 Барклай-де-Толли-Веймарн Н.Л., князь. Мой последний год в стенах родного корпуса. С. 118–130.

36 Епанчин Н.А. На службе трех Императоров. С. 275.

37 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада. Записки Черкесова. Роман. Рига, 1931. С. 45–46.

38 Там же. С. 47–48.

39 Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. 1881–1903. М., 1973. С. 325–326.

40 Цит. по: Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. С. 326.

41 Там же. С. 326.

42 По сходству имени и созвучию фамилии можно предположить, что это был однокашник Г.И. Гончаренко Станислав Дембинский-Пиоро.

43 Галич Ю. (Гончаренко Г.И.) Звериада. С. 201–202.

44 Поляков Ю. Сто дней до приказа. Повести. М., 1988. С. 75.

45 Мацкевич И.М., Эминов В.Е. Преступное насилие среди военнослужащих. М., 1994. С. 46.

46 Певень Л.В. Готовность к военной службе: проблемы формирования оборонного сознания российской молодежи //Социальные исследования. 1997. № 5. С. 22.

47 Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке /Пер. с франц. Екатеринбург, 1999. С. 244–245.

48 Там же. С. 247.

49 Там же. С. 253.

50 Бутовский А.Д. Старшие и младшие ученики в закрытой школе //Разведчик. 1902. № 586. С. 30.

51 Януш Л. Старшие и младшие ученики в закрытой школе //Разведчик. 1902. № 602. С. 407.

52 Цит. по: Януш Л. Старшие и младшие ученики в закрытой школе С. 407.

53 Столяров И. Записки русского крестьянина //Записки очевидца: Воспоминания, дневники, письма /Сост. М.Вострышев. М., 1989. С. 451.

54 Там же. С. 452–453.

55 Марченко Н.И. Аномалии воинского коллектива. (Социально-философские аспекты.) М., 2000. С. 147–148.

56 Меркулов И.В. Происхождение и сущность «дедовщины» в армии //Социологические исследования. 1993. № 12. С. 109.

57 Хрущев В. «Деды» поднимаются по тревоге //http://www.strana.ru/stories/01/08/23/1053/272599.html. См. также: Мацкевич И.М., Эминов В.Е. Преступное насилие среди военнослужащих. С. 4.

58 Всеобщая воинская обязанность — инициация, индоктринация или изоляция? //http://xenoi.narod.ru/texts/prizyv.html.

59 Марченко Н.И. Аномалии воинского коллектива. С. 131.

60 Элиаде М. Религии Австралии /Пер. с англ. Л.А.Степанянц //http://traditionallib. narod.ru/slovo/traditio/eliade/eliade12.htm.

61 Черепов В.А. Последние корнеты //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине. С. 796.

62 Биркин В.Н. Кадетский корпус. Т. I. С. 335.

63 Откровенно об армейской службе (Беседовал А.Ф. Пряшников) //Русский дом. 2001. № 11. С. 37.

64 Марков А.Л. Кадеты и юнкера. Русские кадеты и юнкера в мирное время и на войне. Буэнос-Айрес, 1961. С. 232.

65 Ольденборгер С. Воспоминания 65-летней давности //http://www.xxl3.ru/kadeti/oldenborger.htm.

66 Там же. С. 230.

67 Там же. С. 228.

68 Там же. С. 238.

69 Соколов В.А. Первый Сибирский Императора Александра I кадетский корпус //Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине. С. 352.

70 Клепиков Д.В. Дедовщина как социальный институт. Автореферат… к. соц. н. СПб., 1997. С. 10–11.

71 Дедовщина в армии: сборник социологических документов /Сост. С.Белановский, С.Марзеева /АН СССР. — М., 1991. С. 18–19.

72 Клепиков Д.В. Дедовщина как социальный институт. С. 16.

73 Дедовщина в армии: сборник социологических документов. С. 19.

74 Белановский С., Марзеева С. Войны однополчан //Век XX и мир. 1990. № 11. С. 26.

75 Образцов И.В. Формы проявления неуставных взаимоотношений //Социальные исследования. 1996. № 2. С. 70.

76 Симонов В. Гуд морнинг, ребята! //Ровесник. 1990. № 7. С. 5–6. См. также: Мацкевич И.М., Эминов В.Е, Преступность военнослужащих. С. 74.

77 Симонов В. Гуд морнинг, ребята! С. 6.

(7 декабря 2007 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов