20 ноября 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Николай СОКОЛОВ
Русские святые и русская интеллигенция

Окончание. Начало в № 2/2007

Соколов Николай Матвеевич (1860–1908) — русский мыслитель, политический публицист, литературный критик и поэт. Окончил С.-Петербургскую Духовную академию.

XV

Русская Церковь за последние два века ушла в себя и в постоянной тревоге берегла свое вековое достояние.

Случилось то, что в западных государствах бывало только после чужеземного завоевания. Верхние слои населения, по почину иноземцев и по их вере, мечом и огнем стали истреблять языческие суеверия и предрассудки. Православие осталось верою только духовенства и простого народа. Русскую интеллигенцию за эти два века спасал разум — даже с меньшим успехом, чем он спасал Запад.

Пропала всякая вера, не было даже веры в разум, ибо и это было новое, малопонятное слово. При несомненной необразованности и барской беспечности правящих и высших классов осталась только вера в Запад. Запад спасал наши души, ибо у Запада — есть разум, а у нас его нет.

Место непогрешимого папы и непогрешимого разума занял новый фетиш — непогрешимый Запад.

Церковь затаилась, ибо гонение на нее было беспощадным и шло на всей линии. В первой половине XVIII в. архиереи-черкасы подготовили дорогу для Бирона и уверенно шли по пути реформы. При Бироне в Православии видели опасную политическую «факцию». Были даже попытки совсем устранить «внешнюю церковь» и заменить ее бреднями хлыстов и мистиков. Вопросы церковной жизни в глазах правительства и в мнении общества стояли под рубрикою суеверий и предрассудков.

Нашим раскольникам гонение на христианство по временам напоминало времена Нерона и Диоклетиана.

Церковь замолкла, ибо вынужден был замолчать весь церковный народ...

Но Церковь жила и за два эти века, каковы бы иногда ни были ее представители на высших ступенях священства. Да и не они одни у нас составляют Церковь. Она сохранила чистоту догматического учения и берегла в памяти заветные основы церковной жизни. В ней не иссякли источники веры, любви и молитвы. И за это время в ней подвизались — святые.

Интеллигенция, конечно, игнорировала и игнорирует русских святых, как игнорировала и игнорирует русский народ. Но «игнорировать»— этот испытанный и очень удачный прием в газетной и журнальной полемике — в той неустанной борьбе с народом, которую ведет наша интеллигенция, — это прием ненадежный и безрассудный: надо знать силы противника, надо знать, что написано на его знаменах.

Хотя русская интеллигенция всегда игнорировала русских святых, она всегда отлично знала, что святые — ее непримиримые враги, что от них она никогда не добьется ни покорности, ни благословения. Этим, понятно, только и можно объяснить тот— иногда боязливый, иногда безумно дерзкий — протест, который в рядах наших интеллигентных западников прорывается в дни церковных торжеств. Если бы интеллигенция не боялась народа, который не потерпит глумления над его верою, она бы не ограничилась одним игнорированием святых.

Но это только временная осторожность, это только ожидание удобного момента. В этом отношении она не знала, не знает и не будет знать снисхождения и пощады и будет, по примеру Запада, до конца бороться с Церковью. Она верит, что ей удастся победить и разрушить Церковь...

Какую же веру могут поставить наши святые против этой веры умного Запада?

XVI

1. Спасает не разум, а вера. Конечно, спасает душу человека, а не тело, потому что спасать тело — искусство разума. Разум не может спасать душу, потому что он сомневается в самом существовании души. В существовании тела он не сомневается и, как умеет, его спасает, но только не от смерти, от которой пока он еще не мог спасти ни одного, даже западного тела.

Разум, отвергая веру, дал много обещаний и сулил даже всеведение. Самые существенные из этих обещаний не исполнены. Даже непогрешимый Запад всеведением, если мы не ошибаемся, еще не обладает. Правда, он много знает, но тем поверхностным и скользким знанием, которое Кант называл многознайством, всегда неложным признаком высокомерия и ограниченности.

Разум полагает, что сущность истины — в логических и теоретических формулах. Он верит, что настанет день, когда на экране науки вспыхнет великий магический икс, который каждому даст ключ к превышним таинствам натуры.

Но если бы ему удалось когда-нибудь понять механизм жизни, то есть разгадать все свои загадки, он, обозревая всю цепь причин и действий на всем ее протяжении от первого звена до последнего, все-таки не мог бы на школьной доске демонстрировать смысл жизни, ибо смысл жизни человека — в его практической деятельности, в его отношении к другим людям, в его любви и свободе, а не в рабстве законам материи. Не науке и не разуму дано проникнуть в тайны нравственной жизни. Эти тайны даны в откровении только чистому и доброму уму и сердцу, под непременным условием, чтобы правда совести никогда не отделялась от дела, чтобы дело не противоречило слову и вере.

Вера учит тому, как надо жить, а не тому, что надо думать о жизни. Вера нужна для жизни, а не для теории. Это начало практическое, деятельное и живое, и поэтому она ничем не заменима, ибо разум до сих пор не знает, чему он мог бы научить человека в деле общения с другими людьми.

Разум по самой своей сущности разъединяет и обособляет людей, вера соединяет их и роднит. Разум хочет осчастливить каждого отдельно, вера хочет спасти всех в любовном единении. Внимание разума приковано к единице, вера видит общее благо всей Церкви. Разум рабски прикован к настоящему, вера полна дум и забот о будущем и прошедшем. Отсюда ее заботы о прежде отшедших отцах и братьях, желание молитвою помочь им в их возносительном движении к Первообразу святости и совершенства,— отсюда ее думы о грядущих поколениях, что делает ее еще более сдержанной и осторожной к делам настоящего, от которого зависит благо детей и внуков.

Разум разгоняет людей, вера их собирает. Разум враждебен общению, вера жаждет единства, но единства на почве любви, свободы и единомыслия.

И без веры люди жить не могут, хотя им иногда и кажется, что они живут без веры. Такие люди на Западе веруют в разум, а у нас в России — в Запад. Но и на Западе теории и доктрины признаются не потому, чтобы они были действительно доказанными, — тогда они перестали бы быть теориями, — но берут их на веру и этим впадают в темный грех обскурантизма, ибо научные доказательства и логическую сознательность заменяют слепою верою. Там, где разум действует в своих законных и естественных границах, для веры нет места. Если же там является вера, значит, там разум или слаб и бессилен, или мертв. Это всегда признак того, что какую-то ложь хотят провозгласить такою же общеобязательною, как общеобязательны выводы точной науки. В вопросах о нравственных основах взаимного общения людей между собою разум не имеет голоса, потому что вносит в эту область начало противообщественное.

Правда, разум иногда делает попытки попробовать свои силы и в построениях нравственного порядка. Но здесь часто оказывается, что люди— плохой материал для его возвышенных мечтаний. Людей надо изменить, возродить, даже переродить, чтобы они могли удовлетворить требованиям капризного и взыскательного разума. Для этого нужна совершенно новая порода людей, и легкомысленные «передовые умы» убеждены, что это дело пустое и люди могут переродиться когда угодно и как угодно.

Это, конечно, неопровержимое доказательство полного бессилия разума. Здесь он впадает в самую легкомысленную и постыдную мечтательность. Он не для земли, если может давать советы в практической области только в том случае, когда изменятся условия земного существования.

Вера для всех, а не только для ученых. Она захватывает все существо человека, все его помыслы, все его чувства и решения, и под ее влиянием человек растет и крепнет в жизни духа, борется с темными инстинктами животной природы и, не превращаясь в какую-то нелепую новую породу, в первый раз становится человеком воистину.

На счетах разума животные влечения важнее и реальнее духовных стремлений, и в своих зоологических проектах усиленное развитие духовной стороны человека он считает односторонностью, крайностью, чем-то таким, что нарушает гармонию животного организма. Поэтому он и не может воспитывать людей в духе добра, любви и правды.

Только в живой, в каждом моменте сознательной и мирной жизни церковного народа, где вера на незыблемой основе поставила чистейшие и благороднейшие идеалы святой и праведной жизни, человек действительно становится человеком и, побеждая настойчиво и постоянно в себе зверя, раскрывает в своих помыслах и в своей жизни всю полноту человеческого духа.

Здесь вера творит воистину чудеса — чудеса для разума, который не знает, как и чем согреть зерно духа в порочном и одичавшем сердце. Вооружась доктриною о непобедимой наследственности порочности и преступности, он не верит живому человеку, считает его бездушным и бессильным автоматом, в котором надо переменить все пружины, чтобы он мог сделать что-либо путное.

Но под влиянием веры человек — от которого так постыдно отступился разум, отступилась наука и гражданская власть— весь загорается новым огнем и часто из злодея и преступника становится образцом одухотворенной и высоко настроенной жизни, иногда жизни праведной и даже святой.

И там, где вера проникает жизнь всей общины, гораздо чаще исцеляются тягчайшие недуги совести и крепнут самые слабые ростки любви и правды.

Разум — аристократичен: он всегда для немногих. Толпа, «стадо», всегда ниже его. Он презирает эту толпу, этих илотов духа, и полагает, что сознательная жизнь для них невозможна.

Вера будит каждого человека, дает ему полную сознательность и в области духа каждому открывает дорогу к вершинам нравственности и мудрости.

Разум, как только он начинает сознавать себя, наполняется сознанием своего умственного превосходства, и единственное чувство, которое возможно при этом настроении по отношению к тем, кто стоит ниже, — это презрение. И наша интеллигенция презирает народ за его веру и уже поэтому любить его не может, ибо презрение и любовь несовместимы.

Только в вере открывается возможность равенства всех перед Господом, свободы духа и чистой свободы совести.

XVII

2. Церковь не знает рабства духа, не признает непогрешимых должностей, городов, кафедр и философов. Ни один человек не огражден от возможности ошибки, и только все члены Церкви в их любовном единении, при зорком внимании к делу, при свободном, но строгом испытании совести могут уберечь свое исповедание от ошибки.

Не все ли равно, кто первый сказал правду? Важно только то, что Церковь эту правду признала своею правдою и положила ее в основу своей жизни. Она признает правдою только то, что отвечает ее духу, ее вере, ее преданиям, и только ее признание дает частному мнению авторитет непогрешимости. Гордость личного творчества, гордость авторства— теряет под собою почву, ибо каждый член Церкви, при полной свободе исследования и критики, проверяет новую догму основания и берет только то и так, что вполне отвечает его личной совести. Ввиду этого здесь ни один мыслитель не может снискать себе языческий ореол внешнего авторитета, который будто бы всегда и во всем говорит правду и никогда не ошибается.

Раб по духу, добровольно покорный чужой воле и чужой совести, не может быть истинным членом Церкви, потому что он всегда ищет случая и повода, чтобы избавиться от ответственности. В истинной Церкви полнота свободы, ибо на каждого из ее членов возложена ответственность за чистоту исповедания и за чистоту церковной жизни.

Только рабы понимают свободу как безответственность и праздность. Великий подвиг свободы труден и слишком часто требует усиленной напряженности всей умственной и нравственной силы для строгого испытания своей совести, чтобы полученное решение не осталось только в голове, а стало правилом жизни.

Раб говорит от имени хозяина, учителя, книги. Свободный человек говорит только от имени своей свободной совести и не ищет невменяемости в якобы растлевающем влиянии среды. Это старый софизм Запада и потому, конечно, и нашей интеллигенции. Что значит эта защита грешника или преступника влиянием среды?

Церковь говорит, что каждый падает одиноко и по своей вине, а спастись может только в общении с Церковью. Запад говорит, что каждый спасается одиноко, а падает вместе с обществом. Но ведь это значит, что нравственное падение «среды», то есть общества, признается явлением нормальным и что с каждым годом прогрессируют порочность и преступность, которые стоят вне вменения, ибо в них виновата «среда». Ведь это прямое признание в том, что в «среде», то есть в обществе, правды нет, что оно не знает правды, перед которою должен склониться каждый член общества. Ведь это мораль рабов, которые живут только «как все», то есть в меру общей порочности общества, и проклинают свободу, которая делала бы их ответственными за их поступки.

«Среда» для рабов духом в наши дни почти такой же загадочный и мертвый фетиш, как и наука, потому что это среда рабов, «стихийно» увлекаемых любым ветром учения.

Раб, даже атлет, не господин своей силы, потому что он не знает, куда ее применить; силен только свободный человек, потому что он не прячется за чужой спиной и берет на себя всю ответственность за свое дело.

Подвиг свободы требует полной сознательности, личной вдумчивости и постоянной осторожности, ибо всякое наше дело имеет те или другие последствия для других, и больше всего надо беречься, чтобы своим делом не причинить какого-либо зла другим. Раб думает только о себе и поэтому на свободе зол и жесток.

Дремлющая совесть слабых и немощных людей, быть может, чувствовала бы себя лучше, если бы кто-нибудь сильный — как на Западе папы и клир — снял бы с его хилых плеч эту свободу, эту ответственность, ибо свобода совести — тяжелое и неудобоносимое бремя. Западные клирики гордятся тем, что свободу совести мирянина они взяли на себя, что они будут отвечать перед Богом за жалких рабов духа, что их деспотизм — дело милости и снисхождения. Но поднять на себя грехи мира не под силу и им. Один мог сделать это, и пытаться подражать Ему— кощунство. Агнец, который взял на Себя грехи мира, заповедал своим последователям постоянный подвиг этой свободы, чтобы жизнь каждого в каждом поступке была глубоко обдуманною, до конца сознательною и через это возможно праведною.

И на Западе был один мыслитель, который ярким светом озарил эту сторону морального долга. Он не был православным, но вдумчивость и гениальность подсказали ему почти православную формулу заповеди нравственной жизни в духе истинной Церкви.

Я имею в виду Канта. Запад, раскольник от римской колыбели, расколол Канта и взял только одну его часть. Он превознес до небес «Критику чистого разума» и презрительно отнесся к «Критике практического разума». Это будто бы деревянное ружье, из которого стрелять нельзя. Но Кант без «Критики практического разума» не Кант, потому что послед¬ние, для Запада действительно неожиданные выводы даны именно в этой книге.

Вот формула категорического императива: «Поступай всегда так, чтобы каждое твое решение могло стать источником законодательства для всего человечества».

Среди рабов странно звучит эта заповедь свободы, по самому существу своему неотделимой от чувства долга!

Раб думает только о своей цепи и о своей свободе — а ему предлагают думать о всем человечестве! Его сердце узко и тесно, как его тюрьма, хотя он раб добровольный и сам по своему вкусу построил себе эту тюрьму.

Раздвинуть узкие рамки одинокого и трусливого существования, полюбить всех братьев о Христе — и отошедших к праотцам, и живых, и ожидающих жизни, — чувствовать каждое биение общей жизни и отзываться на него в полноту сердца и в полноту разума, всегда сознавать себя сыном свободы, который спасением своей души отвечает за общее дело, ибо он погибнет, если выпадет, как мертвый камень, из царства духа, как только испугается своей совести, как только откажется от мужественного исповедания своей правды, — вот идеал истинно христианской правды.

Выше этого идеала нет и не было на земле. То, что Запад в разные эпохи хотел поставить на этом месте, всегда было или ложью, или грехом.

«Иде же Дух Божий, ту и свобода». Но Дух Божий живет только в Церкви, где чуткость совести и предвидение правды не омрачены изысканными и причудливыми измышлениями языческого рационализма, где нет рабства перед епископской митрой, университетской кафедрой и модной книгой, где каждый испытывает чужое слово на показаниях своей свободной совести.

«Дух, иде же хощет, веет». Где хочет — не только в Риме, не только на съезде протестантских пасторов, не только в аудитории университета, не только в том или другом периодическом издании. Он веет в далекой и забытой деревне, где простое сердце часто лучше и яснее видит простую правду жизни в духе любви и свободы. Он веет и среди тех сирых и убогих, которым нет места на пиру жизни, говорит устами юродивых, которых презирает дешевый разум самодовольных людей, сумевших за¬глушить в себе чистый, иногда скорбный, но всегда полный любви голос совести.

Там, где не все полно духа и свободы, нет христианской жизни. Там, где эгоистический и равнодушный разум отнимает от народа Бога, торжествуют худшие инстинкты духовного рабства, нравственного одичания и бесстыдной извращенности мышления. Там, где свобода совести и дух любви дают живую основу жизни, нет рабской безответственности и рабской невменяемости.

XVIII

3. Протест ради протеста, мятеж ради мятежа, борьба ради борьбы написаны на знаменах Запада ловкими и опытными мастерами этого дела. Сколько умных книг, полных почти неподдельного пафоса, на первый взгляд холодной и строгой логики, изысканной казуистики и блестящих софизмов, дал Запад, чтобы оправдать право мятежа в любой области жизни! Близоруким людям могло казаться, что это смелый голос истинной свободы, в первый раз показавшей миру свой божественный лик. Могло показаться, что только рабы, испытавшие на себе всю низость и грязь рабства, владеют всеми тайнами языка свободы.

Но рабов надо веками воспитывать в духе свободы, чтобы они стали сынами свободы, смело и мужественно подняли на свои плечи всю ответственность за полноту своей свободы и не забыли братской любви к тем, с кем они делят заветы веры и великих упований.

Мятежные рабы ищут амнистии, а не свободы, — ищут безответственности и ненаказуемости, а не торжества истины. Эти протестующие рабы хотят порвать все общественные узы, все формы общения, чтобы зажить звериным обычаем, чтобы человек для человека стал волком. Это они называют современною теориею прогресса и только в разнузданности и ненаказуемости животных страстей видят истинное торжество свободы.

Свободными они могут быть только в одиночку. Даже в родной семье они видят оскорбительное рабство и ищут рабской свободы— в первобытном лесу, с тяжелой дубиной в руках. Они знают, что там, где сойдутся два раба, один из них станет господином. А это, конечно, заветная тайна рабского духа.

То не свобода, о чем так давно и так гордо мечтает умный Запад. Это стремление дать полный простор животному эгоизму людей.

Это рабские мечты о рабской свободе. Свободы ищут всегда от чего-нибудь, а не для чего-нибудь. Рабская свобода ищет безответственности и ненаказуемости, бежит от труда и заботы, от совести и нравственного долга. Само слово «свобода» для нее полно только отрицательного содержания, в ней нет идеала служения, нет программы деятельности.

Когда свободный и достойный свободы человек требует себе свободы в той или другой области, он всегда в совершенстве знает, для чего нужна ему эта свобода. Он всем покажет тот светлый и чистый идеал, которому он хочет служить свободно, не встречая на своей дороге помехи со стороны каких-либо внешних и поэтому бездушных и только формальных авторитетов, — служить на свой личный страх и в полноту своей ответственности.

Он имеет полное право требовать себе этой свободы, потому что он хочет служить великому делу, скрывать которое от других он не будет. Требуя свободы, он требует от своих братьев доверия к себе, в уверенности, что он оправдает это доверие.

Для великих дел служения совести и общему благу — шаблонов нет. Это область постоянного и неиссякаемого творчества. Дороги, которые один раз привели к намеченной цели, при изменившихся условиях в другом случае могут оказаться неверными. Свобода именно и нужна для творчества.

И эта свобода в полной мере дается каждому члену Церкви в полной уверенности, что он, брат по любви и по вере, не злоупотребит этою свободою, не обидит слабых и доверчивых, никому не причинит зла и неправды, ибо единственная цель свободного духа — правда для всех и благо для всех.

Но не этой свободы домогаются рабы духа. Как рабы, они никогда не несли ответственности за свои дела и мысли. Они отвечали за себя только перед своими господами, и им кажется, что свободный человек никакой ответственности на себя не берет. Им непонятны те заповеди постоянной критики и постоянного творчества, которые составляют душу свободного человека.

Недавний раб частного владельца не колеблясь станет рабом партии и в ее дисциплине найдет привычный для него кнут, без которого не мила и непонятна для него жизнь. Он, огрубев в рабстве, даже и не предчувствует того, что партийное рабство — худшее из всех видов рабства, потому что оно сознательно отнимает от каждого члена партии свободу критики, свободу совести и свободу деятельности.

Партия — это стадо, отдавшее свою свободу пастуху, чтобы лениво и праздно бродить по пастбищу. Организация партии — это организация стада, где каждая голова, как такая, цены не имеет, но, при всей ее умственной и нравственной ничтожности, нужна для подсчета голосов.

Там, где не каждый отвечает за свою мысль и дело, где не каждый обязан думать своею головою и жить по своей совести, слабые умы и трусливые сердца входят в стачку и, забыв о благе всех братьев-людей, требуют своему стаду привилегий, не сознавая того, что слово «привилегия» — лукавое изделие рабских рук, ибо раб и тот, кто имеет рабов, то есть признает и освящает рабство.

На почве этого рабства слагается и та ложь, будто бы из негодных единиц может возникнуть здоровое и сильное целое. Возникают совершенно рабские и глубоко постыдные призраки какого-то массового мышления, какого-то коллективного ума. И это дает кажущееся оправдание каждой отдельной глупости. Может быть, я и глуп, говорит каждое слагаемое в этой сумме, но моя глупость, сложенная с многими другими глупостями, в итоге дает непременно коллективный ум, а не коллективную глупость.

Так рабы духа слагают с себя бремя мышления и сознательности.

Наша интеллигенция уже давно обвеяна мятежным духом западного мятежного рабства. Борьба за существование, борьба за землю, борьба за право, борьба за власть — вот ее заповеди. Но в русских святых она имеет непримиримых противников. Они не за борьбу, они — за мир. И они далеки от коварного правила коварных дипломатов и коварных стратегов: «Si vis pacem, para bellum» («Если хочешь мира, готовься к войне»). Они думают, что только рабский мир, усмирение добываются войною. Это только вынужденный мир все же мятежных рабов, выжидающих минуты для мести. Беспокойные, тревожные и мятежные речи могут смолкнуть, но это еще не будет значить, что наступил мир. Мирен только мир сердца.

Как же найти этот мир сердца?

Только тот, кто до конца исполнил заповеди любви и свободы, кто умел любить своих братьев и готов был душу свою положить за други, кто не молчал, когда чистоте веры и жизни грозила опасность, кто в делах совести не прятался трусливо за чужою спиною,— только тот носит мир в своем сердце.

Раб всегда подозрителен и опасен. Он покорен и тих, но нет мира в его сердце, и его надо беречься, потому что ему чужд и ненавистен подвиг свободы.

Рабство было только до Христа. Царство Христово — царство свободы. Но в камнях Рима было много языческого рабства, и Рим вызвал этот рабский дух из великих развалин, и благословил его, и дал ему власть над Западом. Он отвернулся от той любви и от той свободы, которые нужны, «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте».

Запад говорлив и боится безмолвия. Запад мятежен и боится тишины. Запад зол и мстителен, проповедует протест и борьбу. Но он сам в глубине сердца признает, что правда жизни в мире, а не в войне.

Есть, конечно, своя языческая красота в мгновенной вспышке магния, в блуждающем огоньке, в падающей звезде. Но не этим огням озарить день. День светел только солнцем, которое льет свой свет на праведных и неправедных.

Только при мире в сердце естественно растут и зреют великие думы о вечной правде, встают образы святых и мудрых людей, дерзавших бес¬трепетно смотреть в очи истины, и просыпаются все дремавшие дотоле творческие и созерцательные силы зоркого и пытливого духа.

Призрак вечной борьбы будит в человеке тревожное беспокойство, отдает его во власть мимолетных чувств и настроений и лишает возможности подумать, чем он живет, для чего он живет и хорошо ли он живет. Без злобы не бывает борьбы, а дух злобы, приковывая мысль и сердце человека исключительно к личности его врага, скрывает от омраченной совести всю жизнь Церкви во всей ее сложности и в ее единстве, в ее временных и вечных определениях, в приливах и отливах вдохновения от духа любви и правды.

XIX

4. Со строгою логическою последовательностью и необходимостью из этих жизненных и теоретических посылок Запад сделал тот вывод, что слово далеко от дела, что вера и вне добрых дел имеет полную цену.

Разлад между словом и делом красной нитью прошел через всю историю Запада и вот уже два века меняет формы и виды над затихшею жизнью русского народа.

Это общий вывод из лживых основ рабской жизни.

Рабы лукавы и лицемерны. Нельзя верить их слову: они часто лгут. Их слово — легко, и слов у них много. Они готовы воспользоваться всяким словом, чтобы обмануть господина и уйти от ответственности. И тот, кто отделил слово от жизни, веру от добрых дел, имел в виду свободных людей обратить в рабов.

Обманщиком и лицемером называют того, кто говорит одно, а делает другое. Но вековое рабство духа до поразительной высоты подняло искусство обманывать и притворяться.

Когда-то Бирон жаловался, что в его время появилось слишком много проектов и проектистов. Теперь этих проектов и проектистов еще больше. Они хотят обновить мир и переродить человечество.

Но живут ли сами они по вере своей?

Большинство из них — и не без оснований — дадут ответ, что не живут и жить не могут, потому что вера их рассчитана только на очень далекое будущее и необходимо многое переделать и переменить в самой природе человека, чтобы явилась возможность применять их веру на деле.

Но чем же они докажут, что природа человека изменится именно так, как им хочется думать? А если она не изменится? Или если она изменится не так, как они предполагают?

И на что нужна вера, если она не может найти для себя приложения в жизни? Да и вера ли это? Вера при сознании невозможности ее осуществления — не есть ли праздная, досужая и произвольная мечта, мелькнувшая в легкомысленном уме, безнадежно отрешенном от жизни? Или можно мечтами заменить жизнь?

Пусть это делают плохие поэты, которые не из жизни черпают свое вдохновение. Меняется ли жизнь, когда меняются теории?

Очевидно, что Запад вынужден гордиться красотою своей речи и мысли только для того, чтобы не стыдиться за свою жизнь, в которой ни красоты, ни стройности нет. Красивые фразы повисли в воздухе и, как занавес в балагане, скрыли от глаз легковерной рабской толпы непри¬глядную действительность.

Рабы легковерны и особенно охотно верят тому, что всегда можно жить на чужой счет и что только в этом лучшее благо свободы.

Мысль давно и на всем протяжении оторвалась от жизни и, как нечто самодовлеющее, в самой себе ищет оправдания.

Он блестяще мыслил и плохо жил — злая эпитафия над могилою западных и русских интеллигентов.

По примеру Запада и наша интеллигенция от жизни ушла в теорию. Она гордится своими новыми словами. Ей кажется, что эти слова звучны и красивы. По суду ее совести, она достойна удивления и уважения, когда она говорит эти хорошие слова и за новый подбор слов считает себя новою породою людей.

А что если ей скажут: покажи мне дела твои, чтобы я мог видеть веру твою? Она по-детски покажет только свой язык, потому что ничего другого показать не может.

Когда от этих язычников мы обратимся к святым, от слов и теорий мы перейдем к «житиям». Здесь житие часто единственный свидетель веры.

Только от немногих святых остались учительные труды, и не в одних этих учительных трудах святость тех, кому был дан дар учения. Чаще всего люди праведной жизни больше всего искали безмолвия и уединения. Они свято жили, и часто только по святости их жизни можно судить о чистоте и святости их помыслов. В делах их мы видим их веру и по делам их уверенно заключаем, что с их языка никогда не сходило слово неправды.

Они учили, как можно и как надо жить человеку под этим не новым небом, среди людей, которые не представляют из себя новой породы, в «среде», влияние которой ни на минуту не возбудило у них сомнения в личной ответственности и вменяемости.

Это идеал высокой и трудной жизни — подвиг воистину. Но это не заоблачный идеал, не что-либо мечтательное и неосуществимое. Так можно жить, потому что так жили святые. И так можно жить не только епископу, сановнику, ученому профессору или богослову, но всякому человеку, как бы прост и беден он ни был.

И бедняку даже легче жить по образу святых, ибо, как сказано, трудно богатому войти в царствие Божие.

Дорога не закрыта ни для кого. Кто ревнует о Божьей правде и о спасении души, пусть явит дела, достойные милости и покаяния.

В царстве любви и свободы — все свободны...

XX

«Две правды», — сказали бы в наше время, когда — исключительно ради возможности борьбы — во всем хотят видеть непременно две правды.

Но это неверно. Если их две, одна, несомненно, лишняя, потому что она — не правда.

Может быть два начала, ибо из каждого из них начинается ряд противоположных выводов и следствий, несовместимых от точки раскола.

Десять веков разум, как мятежный раб, вырывался на волю и в упоении победы жаждал новых завоеваний. С мечом и книгой он обходил мир, искореняя все правды, которые исходили не от него, сделал все, что мог, — и на пороге двадцатого века видит, что опять все надо начинать сызнова, все надо перестраивать по-новому и для этого все надо снова разрушить.

Перед сознанием в далеком будущем стоят века и века неутомимой и беспощадной борьбы, разрушения, истребления и расчистки почвы. Язычество еще полно сил и мечом пролагает дорогу для популярной, то есть явно несостоятельной книги.

Но свечи, горевшие над могилами христианских мучеников в рим¬ских катакомбах, еще не погасли. Они — все до одной — горят в церкви, в дни и ночи молитв всего церковного народа. Пусть в наши дни их свет не ярок, пусть не громок голос умиления и молитвы, пусть иногда его совсем заглушают гордые и ликующие голоса умных и самоуверенных победителей, — свечи горят и до конца не погаснут.

Правда, мы знаем, что в борьбе интеллигенции с Церковью никогда не будет ни перемирия, ни мира. Русская интеллигенция в земле искони свободных по духу и совести людей, воспитанная в началах западного рабства, алчно ищет господства и порабощения народа. Пока открытой силой она не может, по примеру Нерона и Диоклетиана, выжечь и вырезать народные «суеверия и предрассудки». Но все другие виды борьбы пущены в ход. И советы, которые иногда идут с этой стороны, часто полны рабского лукавства.

Западным иезуитам из папистов, протестантов и неверующих уже давно хочется доказывать, что положение Церкви вне договоров и союзов с правительствами и народами — непрочно. И они не прочь предложить союз Рима с русским самодержцем. Эта языческая мечта пленяла ум даже такого мыслителя, как Владимир Соловьев.

«Мир должен быть подписан, — говорил католический патер, прежде русский князь Гагарин, — потому что война не может вечно длиться, потому что мир выгоден для всех. Для достижения этого нужно лишь согласие трех волей. Когда сговорятся папа, император и русская церковь, представляемая ее епископами или ее Синодом, кто сможет тогда помешать примирению?».

Прямой, спокойный и уверенный ответ дал на этот лукавый и языческий вопрос Хомяков.

«Кто, в самом деле? Провинциальная ли церковь Востока, угнетенная исламом и обстреливаемая Западом? Провинциальная ли церковь маленького королевства греческого, которое считается за ничто в мире? Народ ли русский, голос которого не слышен в правительственных вопросах? Кто же? — Если нужно, я скажу иезуиту, кто. Пусть русский государь подпадет обольщению (хотя это вне всякого правдоподобия), пусть духовенство изменит (хотя такое предположение выходит из пределов возможного), — и тогда миллионы душ останутся непоколебимыми в истине, миллионы рук поднимут непобедимую хоругвь церкви и образуют чин мирян. Найдутся же в неизмеримом восточном мире по крайней мере два или три епископа, которые не изменят Богу; они благословят низшие чины, составят из себя все епископство, и Церковь ничего не потеряет ни в силе, ни в единстве; она останется кафолическою церковью, какою была и во времена апостолов».

Для римских иезуитов и для русских интеллигентных западников понятны только юридические сделки даже в вопросах веры и совести. Но начала религиозного единения покоятся отнюдь не на актах, явленных и засвидетельствованных у нотариуса. Ведь нотариусы только потому и нужны, что договаривающиеся стороны не верят друг другу, боятся обмана и этим удостоверяют всю непрочность юридических сделок вне принудительной силы государства.

С нелегкой руки Бирона, наша интеллигенция видит в вере народа опасную политическую фракцию и ради борьбы с этой верой окрестила ее презрительною кличкою суеверий и предрассудков. Но эта вера, как единственная истина в мире, непобедима, и рано или поздно интеллигенция убедится в бесплодности своей долгой и беспощадной языческой борьбы за дело неправды. Пусть вспомнят самые ужасные страницы русской истории, борьбу правительственной интеллигенции с расколом, речи Аввакума и «гари» самосожигателей, пусть подумают о том, что тогда жегся и страдал раскол, а не вся Русская Церковь, — и тогда взвесят шансы и возможные плоды борьбы…

Через жизнь русских святых, через их земные подвиги, через живое общение с ними всего русского церковного народа после их кончины, через признание их святыми по совести всех верующих — внимательному и зоркому взору открывается мир вечной незыблемой правды, зиждительной любви, творческого подвига, великих дел духа и свободы.

Мир сердца и совести, плод ясного и глубокого сознания исполненного долга, ненужности мучительного раскаяния в неправдах, обманах и насилиях, уверенности в том, что дело жизни исполнено по-Божьи, по совести и по правде, далеко отгонит нечистых духов западного уныния, любоначалия и празднословия.

В истинной Церкви нет розни между интеллигенциею и народом. Миряне, то есть весь церковный народ, могут быть очень различно наделены дарами внешнего знания и мирской мудрости. Но своего Бога они все знают одинаково, и перед Ним все они равны. И необразованный человек, по чистоте сердца, по чуткости совести, по незлобию и правде помыслов может быть гораздо, гораздо выше человека многоученого, но обделенного дарами любви и веры.

И богатый познаниями человек, если в его сердце жив и ясен голос совести, почтит кротость духа и жар любви в простом и немудром брате, который чистым сердцем постиг тайны незыблемого божественного закона.

Презирать человека за то, что он не знает книг и теорий, но живет праведно, служа ближним, — это худший вид западного рационализма, оторванного от жизни и поэтому деспотического. Это одно из постыднейших проявлений рабства духа и вынужденного послушания.

Только в Церкви и с Церковью мы входим в царство свободы духа и братского единения в вере.

(18 января 2008 г.)


Читать комментарии ( 1 )

Владимир (19.01.08 02:40)
29 И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум, и обширный ум, как песок на берегу моря.
30 И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян.
31 Он был мудрее всех людей, мудрее и Ефана Езрахитянина, и Емана, и Халкола, и Дарды, сыновей Махола, и имя его было в славе у всех окрестных народов.
3-я Царств: Глава 4


Необходимо отличать ум от разума, все, что в этой статье приписано разуму, необходимо отнести к уму.
Человек обладающий хоть каплей разума непременно примет Православную Веру в Иисуса Христа.

Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов