20 апреля 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Сергей ТУТОЛМИН
Русские крестьяне и власть в канун 1917 года

Тутолмин Сергей Николаевич — историк, кандидат исторических наук. Родился в 1977 году. Окончил Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена

В начале XX века русские крестьяне, как утверждали некоторые современники, переживали коренную трансформацию мировоззрения. При этом в качестве переломного года обычно указывается 1905 год. «С дарованием 17 октября 1905 г. <…> народу политических прав, — писал один из наблюдателей деревенской жизни, — в нем разом проснулось человеческое достоинство и сознание классового идеала — свидетельство жизнеспособности народных масс…»1.

Другой автор замечал: «Русский мужик, на которого столь долго и западно-европейцы, да и многие из нас, русских “интеллигентов”, смотрели сверху вниз, как на варвара <…> теперь производит, наоборот, впечатление человека, переживающего глубокий внутренний кризис и испытывающего коренную ломку того, что охранители называют “заветами”. Он словно оттаял. В его душе происходит словно гигантский ледоход»2.

Эта точка зрения получила самое широкое распространение в советской историографии; правда, здесь, надо полагать, не последнюю роль играло высказывание В.И. Ленина, согласно которому «кровавое воскресенье» ускорило «агонию исконной крестьянской веры в царя-батюшку»3. Вплоть до последнего времени исследователи продолжают рассматривать историю пореформенного крестьянства как постепенное освобождение от «крепостнических традиций», к которым в первую очередь относят так называемый «наивный монархизм», то есть веру в законность и природную справедливость царствующего монарха. «Наивный монархизм» оценивается как миф, порожденный сельским невежеством и официальной правительственной пропагандой. Начало изживания «монархических иллюзий» обычно связывается с революцией 1905–1907 гг.4. «Расправа с народной революцией и столыпинская аграрная реформа нанесли первые удары по наивному монархизму в крестьянской среде. Окончательно вытравили его ужасы Первой мировой войны, бездарность и эгоизм господствующих классов. Крестьянский менталитет становится республиканским с решительным отрицанием любой возможности единовластия, хотя бы в виде президентства»5.

Однако в 1990-е гг. взгляды на историю крестьянства существенно изменились. В частности, рядом историков была признана существенная роль в революционном процессе общины и общинного менталитета крестьянства, подлинной идеологией деревни был назван традиционализм, а не революционность6. Кроме того, некоторые исследователи стали отмечать сохранение монархических традиций, проявления которых были найдены в культах революционных лидеров 1917 г., а затем большевистских вождей. Хотя эти идеи стали отчасти следствием влияния западной историографии, активно эксплуатирующей идею о засилье «восточного деспотизма» в России как до, так и после 1917 года7.

Кем же был русский крестьянин накануне событий 1917 г.? Либеральным демократом, борющимся за расширение своих политических прав, революционером, готовым на любые жертвы ради «светлого будущего», или же традиционным монархистом, искренне верящим в Помазанника Божия? Известный западный исследователь крестьянства Теодор Шанин не случайно именовал объект своих изысканий «великим незнакомцем»8. Мы не претендуем на роль срывателя масок. Просто, опираясь на ряд источников, мы постараемся приоткрыть таинственную завесу, окутывающую облик русских крестьян, составлявших, между прочим, около восьмидесяти процентов населения дореволюционной России.

Крестьяне и власть в свете традиций

Генезис крестьянских представлений о власти связан с религиозным восприятием действительности. В пословицах русского народа, собранных В.И. Далем, прямо указано на сакральное происхождение власти: «Всякая власть от Бога», «Повиновение начальству — повиновение Богу»9. Эти пословицы дословно повторяют Священное Писание: «Всяка душа властем предержащим да повинуется: несть бо власть аще не от Бога: сущия же власти от Бога учинены суть» (Рим. 13, 1); «повинитеся убо всякому человечу начальству Господа ради: аще царю, яко преобладающу: аще ли же князем, яко от него посланным» (1 Пет. 2, 13–14). Сохраняя эти принципы в сознании, крестьяне еще в конце XIX века говорили: «Нельзя тоже без начальства», «не от нас оно», «и в Писании вон есть, что властям повинуются»10.

Центральной фигурой власти являлся Царь, олицетворявший в себе государственное управление и все государство в целом. Тридцать пословиц из восьмидесяти девяти, говорящих о Царе, подчеркивают сакральное значение его власти: «Бог на небе, Царь на земле»; «Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится»; «Воля Божья, а суд Царев»; «Царь от Бога пристав»; «Одному Богу Государь ответ держит» и др. В нескольких пословицах косвенно указано на исконность царской власти, ее незаменимость: «Нельзя быть земле Русской без Государя»; «Нельзя земле без Царя стоять», «Без Царя — земля вдова», «Грозно, страшно, а без Царя нельзя»11. Таким образом, легитимность царской власти в представлении крестьян основывалась на вере в законность и святость издавна существующей власти монарха12. В силу этого легитимностью в разной степени обладал и весь аппарат управления как созданный волей легитимного Царя: «Государь знает, кто ему друг, кто недруг»; «Царю люди (слуги) нужны»; «Царь без слуг, как без рук»; «Верный слуга Царю всего дороже»13. «Крестьяне считали, что вся власть от Бога, а все носители ее более низкого ранга — от Бога и Царя. Отсюда вытекает представление о том, что вся система государственных органов и должностных лиц, с которой крестьяне отождествляют само понятие власти, является орудием осуществления царской воли и справедливости Божиих заповедей»14.

Исследователи крестьянства отмечали некое чувство ответственности перед властью как характерную черту крестьянской политической культуры, проявлявшуюся в их действиях. «Всякий раз, когда у крестьян возникало сомнение в правомерности принадлежности их помещику, им казалось, что верховная власть побуждает их к действиям, а в противном случае строго с них спросит. Они чувствовали себя ответственными перед ней не только в своевременном взносе податей, но и ответственными за себя». Так, указ 23 февраля 1823 «Об отсылке в Сибирь бродяг и преступников, вместо отдачи их на военную службу и в крепостные работы» был воспринят с глубокой верой в то, что уход от помещика предписывается законом. Крестьяне Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний по-своему истолковали указ, по которому предлагалось ссылать на поселение в Сибирь — на «новую линию» бродяг, и стали туда переселяться. Пойманные отказывались возвращаться, так как были уверены, что, если не послушают указа, то их накажут и сошлют на каторжные работы15.

Отношение крестьян к различным представителям власти далеко не было однородным. Если Царь и его действия признавались безапелляционно («царское осуждение бессудно (или: суду не подлежит)»; «не судима воля царская»; «сердце Царево в руке Божией»), то все неудачи приписывались чиновникам, намеренно, как полагали крестьяне, искажавшим царскую волю («Жалует Царь, да не жалует псарь», «Царь гладит, а бояре скребут», «Царские милости в боярское решето сеются», «Не от Царей угнетение, а от любимцев царских», «Не князь грешит, а думцы наводят»16 ). Недоверие к чиновникам при полном доверии к верховному правителю заметно еще в Древней Руси17. Эта традиционная черта крестьянского мировоззрения сохранялась и на рубеже XIX–XX вв.18. Автор опубликованного в 1906 г. очерка «Мужики и начальство» А.И. Фаресов, изучавший настроения крестьян в Новоржевском уезде Псковской губ., констатирует, что во многих деревнях сельское население уверенно говорит об улучшении быта «через казну». «Это не от Государя, а от начальства, — замечали они печально, когда этой милости не было дано им»; «Народ давно перестал верить чиновникам, то есть господам, как он выражается, — пишет автор. — Но обаяние царского имени сильно и в крайних толках крестьянства, и в умеренных»19.

Эта черта политической культуры крестьянства породила специфическое отношение к чиновничеству, особенно мелкому, с которым крестьяне сталкивались в жизни чаще всего. Как пишет другой народный бытописатель, Н.М. Астырев, в крестьянской среде сложилось многовековое убеждение, что все «стрюцкие», «сюртучники» — некое особое сословие, не имеющее ничего общего с «хрестьян¬ским народом». «Сюртучник и лапотник — два взаимоотталкивающихся элемента, и никаких общих интересов, по мнению лапотника, в данное время не имеют; если же сюртучник представляет из себя хотя бы самое микроскопическое начальство, вроде волостного писаря или письмоводителя станового, то всякий трезвый крестьянин старается по возможности укрыть свое нутро, свои помыслы, желания и надежды от взоров этого представителя ненавистного крапивного племени, не умея в представлении своем отделять личность от занимаемой ею должности и думая обо мне, например, не как о человеке, Николае Михайловиче, его куме и пр., а непременно как о писаре…»20. Общеупотребительным наименованием начальства среди крестьян было также слово «члены», применявшееся ко всем, кроме урядника и станового. Термин «чиновник», как поясняет Н.М. Астырев, употреблялся редко.

Чувство отчуждения крестьяне испытывали не только по отношению к чиновникам некрестьянского происхождения, но и к представителям своего сословия, если они получали какую бы то ни было власть. Один из героев очерка С.С. Маслова «Мирской человек» (1916) замечает: «Как стал я на платные должности садиться, сразу изменилось отношение крестьян ко мне: стали подозревать, что все дела я затеваю из корысти, упало доверие, меньше уважения стало, какие-то взгляды косые пошли…»21

Отношение крестьян к начальству в начале XX в. имело тенденцию к ухудшению. Историки, изучавшие материалы работавшего в 1898–1900 гг. Этнографического бюро В.Н. Тенишева, не наблюдали явного неуважения к власти22. Современники революции 1905–1907 гг., напротив, отмечали рост неприязни и критического настроения крестьян по отношению к ближайшему начальству: волост¬ному правлению, земским начальникам23. Связанные с начавшейся в 1914 г. войной неурядицы должны были, как можно предположить, обострить эту неприязнь. Неудивительно поэтому, что первой реакцией на события Февральской революции 1917 г. в Петрограде было стремление к смене части старой сельской администрации.

Если неприязнь к местной власти была традиционной чертой политической культуры крестьянства, то с высшими инстанциями, напротив, народ связывал надежду на осуществление своих целей. В том случае, если действие начальства противоречило представлениям крестьян о справедливости, о миропорядке, оно вызывало поток жалоб в вышестоящие органы, причем отказ в жалобе рассматривался как преступление и имел, в свою очередь, последствием подачу обжалования выше — по иерархии власти. Если бы власть была признана крестьянами нелегитимной, жалобы и прошения едва ли стали бы массовым явлением.

Таким образом, устанавливался следующий принцип отношения к власти: чем выше находился орган власти по иерархической лестнице, тем большей законностью и силой он обладал с точки зрения крестьян. Поскольку все представители власти считались легитимными только в силу своей подчиненности Императору, разочарование в этой высшей инстанции должно было повлечь за собой крушение всей правительственной пирамиды.

Крестьяне и местное самоуправление

Иерархия власти, осуществлявшая управление крестьянами в начале XX в., сложилась в ходе реформ 1860-х годов24. Крестьянские общины получили статус сельских обществ, имевших сельский сход, на котором путем голосования решалась значительная часть вопросов общинной жизни. На сходе выбирались сельские должностные лица (сельский староста, сборщик податей, сотские, десятские). Несколько селений были объединены в волость, имевшую свой сход — волостной. На нем сельские старосты и «десятидворные» — выборные от каждых десяти дворов — избирали волостных лиц — волостного старшину, волостных судей и др. и решали некоторые хозяйственные и административные вопросы. Волостной старшина, избиравшийся на три года, возглавлял волостное правление — исполнительный орган. Канцелярскими делами ведал волостной писарь. Первая инстанция судебной власти для крестьян была также сословной — волостной суд. Он представлял собой коллегию из 4–12 судей, выбираемых ежегодно волостным сходом, и рассматривал споры и тяжбы между крестьянами, если сумма иска не превышала 100 р., а с 1889 г. — 300 р., и мелкие уголовные дела25. Таким образом, на уровне села и волости крестьяне управлялись собственными сословными органами; все вышестоящие инстанции административной власти являлись некрестьянскими.

Сельский староста занимал низшую ступень во всей сложной государственной системе управления крестьянами. Он избирался сельским сходом на три года. Характеристики этой должности в литературе противоречивы. Князь В.П. Мещерский называет старосту «самой жалкой личностью в ряду крестьянской выборной иерархии», а современный историк П.Н. Зырянов даже «чуждым общинному духу наростом»26. Причиной такой суровой оценки были фискальные и полицейские функции, которые, с точки зрения Зырянова, преобладали в деятельности старосты. В некоторых общинах наряду с официальным старостой действовал еще один — неофициальный. Он являлся фактическим распорядителем и устроителем общественных интересов, собирал крестьян на общественные работы, разбирал споры. Такой деревенский патриарх описан в книге народника И.А. Коновалова «Очерки современной деревни» под именем «дедушки Егора»27, а в записках С.И. Матвеева — «деда Романа». По распоряжению последнего крестьяне самочинно уволили настоящего старосту до окончания срока его службы и назначили другого28.

С другой стороны, тот же С.И. Матвеев, служивший в волостных старшинах, полагал, что в более зависимом от некрестьянского начальства положении находится скорее волостной старшина, а старосты гораздо ближе к народу и более самостоятельны в своей деятельности29. Иногда старосту даже называли самым видным и влиятельным лицом на селе. «Отнимите у волостного старшины ведение казенными податями, и он теряет всякое влияние и престиж у деревни». Сельский староста, напротив, по кругу возложенных на него обязанностей, даже если изъять из них дисциплинарную власть, «представляет собою полного хозяина деревни»30.

Н.М. Астырев в своих записках показывает, что деятельность старосты во многом зависела от его личностных характеристик. Он рисует три типа старост, наиболее часто встречающихся в деревне. Первый — смирный мужик от сохи, который смотрит на должность как на обузу, наложенную на него за какую-нибудь провинность. Он не играет никакой роли на сельских сходах, отдав управление всеми мирскими делами мироедам, старается как можно реже сталкиваться с волост¬ным и вообще всяким начальством, все три года службы страдает, а при окончании ее оказывается виновным в растратах общественных сумм, которые списывают на него мироеды. Второй тип — хозяйственный, важный и строгий начальник, который не брезгует пускать в ход кулаки при случае. Такой староста и в кабаке, и на сходке — всегда помнит, что он не простой мужик. Благодаря этому он внушает уважение и невольное почтение своим односельцам. Обычно такие старосты отличаются исполнительностью перед вышестоящим начальством. Наконец, третий тип — хитрый и лицемерный мужик, расчетливый делец, способный добиваться должности старосты при помощи подкупа, но с тем, чтобы потом за три года службы с лихвой вернуть затраченный на выборах капитал посредством манипуляций с общественными суммами. При этом он равнодушен к исполнению своих служебных обязанностей, имея целью лишь собственную выгоду от должности31.

Идеальный староста в представлении крестьян должен был добросовестно исполнять свои функции, но не притеснять при этом крестьян. Фактически это означало балансировать между вышестоящей властью, требующей, прежде всего, свое¬временного выполнение повинностей, и обществом, желающим свести эти повинности к минимуму. Безусловно, не многим такое было под силу.

Описанный С.И. Матвеевым староста, который служит несколько сроков подряд, совмещая несколько общественных должностей, и живет на одно жалованье от них, умеет ладить со всеми, — является скорее исключением32. Жалованье старосты составляло всего 20–40 руб. в год33, так как предполагалось, что староста будет совмещать свою должность с ведением хозяйства, как обыкновенный крестьянин. На деле приходилось жертвовать или обязанностями старосты, или своим хозяйством. Поэтому мужики смотрели на несение этой должности как на натуральную повинность и всеми способами пытались избавиться от нее. Архив¬ные фонды земских начальников изобилуют прошениями крестьян об освобождении от должности сельского старосты, на которую они были выбраны сходами.

Помимо должности старосты крестьянин мог таким же путем избрания на сельском сходе сделаться сотским, десятским, сборщиком податей — то есть попасть на другую выборную общественную должность. Сюда же следует включить и волостных судей. Все эти должности были не в почете у крестьян, и по тем же причинам: затрата рабочего времени и маленькое жалование.

Популярность любой выборной должности была прямо пропорциональна доходу, который она приносила. Например, как показывает П.М. Богаевский, в некоторых волостях Сарапульского уезда Вятской губернии должность волостного судьи была настолько доходна, что крестьяне домогались попасть в число судей. В других местностях эта должность, как и везде, считалась повинностью34. Всеми силами крестьяне старались избавиться от них, используя иногда даже подкуп35.

Нежелание крестьян исправлять долж¬ность старосты заставляло иногда сельские общества выбирать старостами крестьян, давно оставивших деревню и иной раз по двадцать лет уже живущих в городе и совершенно отказавшихся от земледелия, но формально числившихся членами обществ36. Главной целью было «сбыть» куда-нибудь тягостную должность. Н.М. Астырев описывает случай, когда в волостные судьи от дальнего села выбрали ямщика, который возил каждую неделю старосту в волостное правление. Все были довольны: ямщик «заодно» сидел в суде, а членам общества не надо было избирать из своей среды «козла отпущения», который раз в неделю-две должен был бы терять целый день37.

Наиболее туго приходилось малочисленным обществам, число выборных должностей в которых было то же, что и везде, а кандидатов на них мало. Староста деревни Петрякова (Владимирской губ.) Морей Григоричев осенью 1914 г. подвергался по требованию крестьян учету в правильности использования мирских сумм. Подозревая старосту в растрате, крестьяне добились его смещения. Но уже в начале 1915 г. отслуживший шесть лет (то есть полных два срока) старостой Григоричев был избран в полицейские десятские. Теперь уже пришло время Григоричева писать жалобы. Земский начальник освободил его, но не прошло и года, как Григоричев опять был избран десятским38.

Были случаи, когда сельское общество использовало выборные должности как средство наказания для своих провинившихся членов. По данным Этнографического бюро Тенишева, например, на должность десятских и сотских часто избирали недоимщиков, «считая это назначение и минимальную плату своего рода наказанием»39. В свою очередь, выбор на такую должность мог повлечь за собой месть со стороны избранного. Полицей¬ский десятский д. Старое-Паново Петроградского уезда Варакушкин 26 апреля 1916 г. подавал жалобу земскому начальнику на сельского старосту, обвиняя его в невыплате ему проездных денег и в пьянстве, требуя увольнения старосты от службы. В объяснительной записке староста пишет, что Варакушкин мстит ему за то, что он при назначении десятских предложил назначить тех, кто не исполняет военные обязанности. Сход и назначил Варакушкина. «В виду этаго с того времени Варакушкин на меня стал обижатся и не знает, как отомстить»40.

Выборные должности использовались даже для устранения соперников в обществе. По рассказу Н.М. Астырева, кулаки-мироеды подбили общество выбрать в старосты чересчур самостоятельного крестьянина-столяра, не желавшего угождать им и прямо вредившего подчас их интересам. «Сделано же это было в надежде, что он испугается тяжелой должности и связанной с нею ответственности, побоится перспективы забросить свой дом, перестать столярничать и, таким образом, обнищать; думали, что он смирится и запросит пощады, а может быть, предполагалось подвести его под какую-нибудь уголовщину, чтобы окончательно угомонить…»41.

Высшим органом крестьянской выборной власти являлось волостное правление, состоявшее из старшины, всех сельских старост или помощников старшины и сборщиков податей42. Волостной старшина возглавлял волостное правление. Значение этой должности определяло высокое положение старшины в крестьянском миру. По традиции в старшины избирали только «родовитых», то есть крестьян, в нескольких поколениях принадлежащих к данной общине, в роду которых все были «беспорочного поведения». Перед старшиной снимали шапку, как перед барином. Выезд старшины по служебной надобности в какую-либо деревню, например, за сбором недоимок, мог быть обставлен очень торжественно: его сопровождали верховые урядники и стражники, а сам старшина величественно восседал в санях или повозке. С.И. Матвеев, оставивший уникальные записки о своей службе волостным старшиной, объясняет: «Ведь они (крестьяне. — С.Т.) знали, что я теперь мог легко и безнаказанно для себя лишить свободы каждого из них надвое суток и совершенно не считаясь, например, с тем, что мужику до зареза недосуг… <…> Я мог расстроить их хозяйственные планы, испортить жизнь»43.

В представлении крестьян образ старшины даже в начале XX в. сохранял еще живые черты патриарха, имевшего большую нравственную власть. К С.И. Матвееву часто обращались с просьбами весьма деликатного характера — помирить, рассудить членов семьи, повлиять на строптивых родственников и т.п. «Я разбираю жалобы, допрашиваю, стороны, свидетелей, — пишет он. — Во время этого суда люди добровольно божатся в удостоверение правды сказанного; крестятся на иконы; “снимают икону” и кланяются друг другу в ноги и т.п. Словом, происходит совсем несвойственный, казалось бы, нашему времени и ни в каких “положениях” не предусмотренный, совестный суд»44.

Впрочем, положение старшины, также как и положение старосты, было отчасти двойственно. Будучи избранным крестьянами и получая жалованье из мирских денег, размер которого назначался опять же мужиками на волостном сходе, в административном отношении старшина полностью подчинялся земскому начальнику и мог быть им уволен за нерадение в исполнении своих обязанностей. С другой стороны, строптивый и взыскательный старшина, не умевший наладить нормальных отношений с крестьянами, никогда бы не был избран на второй срок.

Современники были в большей степени склонны видеть в волостном правлении именно некрестьянский орган власти, чуждый народной жизни. «Нынешняя волость есть не что иное, как упрощенный местный административно-полицейский орган правительственной власти; хозяйственного значения в жизни деревни не занимает, если не считать нотариальной части, ведущейся крайне небрежно. И если смотреть на эту единицу с точки зрения экономической целесообразности, то она, не принеся никакого ущерба делу, может быть свободно упразднена»45. Мнение Н.М. Астырева, несколько лет прослужившего в волостном правлении, идентично: «Далеко не первому приходилось мне отмечать тот факт, что волость со всей ее канцелярщиной — совершенно чуждое для мужика учреждение, с которым он никакими, кроме как фискально-административными, интересами не связан; вместе с тем достаточно известно, какими глазами смотрит мужик на фиск и администрацию во всех ее видах: поэтому, надеюсь, не трудно понять, с какой легкостью даже забывает об ее существовании, если личной надобности до нее не имеет и она его, со своей стороны, не трогает»46.

С.И. Матвеев отмечает противостояние волостного правления, зависящего от земского начальника, и крестьянского мира, возглавляемого старостой: «Теперь староста с миром, это — одна сторона, подчиненная, враждебная и защищающаяся; а волостное правление есть “контора”, как у нас зовут, — место казенное: там старшина и писарь. Это — другая сторона, начальствующая и нападающая <…> Все служебные действия волостного правления, то есть старшины и писаря, определяются земским начальником: приказаниями или разрешениями его; и правление, в представлении крестьян, становится все более учреждением казенным, ну а староста еще как-никак — своя, мирская власть»47.

Иногда старосты могли даже с успехом противостоять старшине, если он с чрезмерным усердием принимался исполнять свои обязанности. С.И. Матвеев описывает своего предшественника, доносившего земскому начальнику обо всех неисправностях старост, сажавшего их периодически в кутузку за недоимки в податных сборах. Старосты с миром составили ему оппозицию. Например, при описи имущества недоимщиков по приказу старшины они описывали сараи и амбары, неудобные к продаже. Приезжавший по долгу службы в деревни старшина не находил дома старост, десятских и других выборных лиц. Старшину подвергли мирскому остракизму: насмешкам, презрению всех крестьян и на сходе убавили ему жалованье. На сходах все его предложения срывались голосованием «против». В конце концов во дворе у него случились поджоги. Земский начальник в итоге уволил его «за бездеятельность» по сбору податей48.

Чрезвычайно сложное положение волостного старшины, тем не менее, не влекло за собой отказов от исполнения этой должности. Если отказы сельских старосты и других мелких выборных чинов были массовым явлением, то отказ волостного старшины — явление исключительное49.

Дело в том, что должность старшины была связана с большими материальными выгодами. Не имея возможности работать на земле, старшина получал денежное жалованье, варьировавшееся от 200 до 400 руб. в год50. К этому можно прибавить несколько десятков рублей «безгрешных благодарностей». Но и это еще не все. По воспоминаниям служившего в волостных писарях Н.М. Астырева, господствующим типом старшины был кулак-мироед, добивающийся этой должности для лучшего обделывания своих торгово-промышленных предприятий. Благодаря своему влиянию старшина мог почти задаром снять участок общественной земли. Наконец, старшина распоряжался общественными суммами в десятки тысяч рублей. Обязательные полугодовые учеты волостных сумм на волостных сходах были чистой формальностью: большинство крестьян было безграмотно, да и едва ли кто желал рыться в нескольких толстых денежных книгах, сверяя тысячные приходы и расходы. Действительные учеты бывали, как правило, только при смене одного старшины другим: новый старшина в своих же интересах пытался определить сумму, которую ему следует получить на руки. При этом обычно и раскрывались растраты общественных денег.

Трое крестьян Калужской губернии в 1916 г. сообщали в Государственную Думу, что были избраны на волостном сходе для произведения учета старшины и выяснили, что за десять лет исправления должности он положил себе в карман 2430 р. 21 коп. Крестьяне жаловались, что приговор волостного схода о смещении старшины и возврате похищенных общественных денег не исполняется51.

Характерным типом волостного старшины можно считать описанного Н.С. Русановым умного, хитрого, ловкого мужика, бесстыдного в кругу приятелей и благообразного на людях. Он «…целый век ухитрился занимать выгодные должности в волости, пресмыкаясь перед начальством, жестоко обманывая и эксплуатируя односельчан, донося и клевеща на всех и на вся. <…> Он очень ловко наваливал себе души уходивших на промыслы (имеются в виду наделы земли, выделяемые “на душу” крестьянина. — С.Т.) и, пользуясь своим долголетним пребыванием в должности сельского старосты и волостного старшины, взысканного начальством, “наскреб” себе всяческими правдами и неправдами чуть не пять душ»52.

Административная и финансовая власть старшины вызывала, конечно, зависть прочих искателей этой должности и ненависть тех, кто пострадал от его справедливых или несправедливых наказаний. «Записки волостного старшины Бессарабской губернии» Н.К. Дьяченко53 — это публичная «апология» старшины перед своими врагами, среди которых и сослуживцы, и подчиненные, и даже родственники.

С.И. Матвеев, оценивая свою деятельность в качестве волостного старшины, делает следующий вывод: «Для того чтобы заслужить всеобщую признательность и уважение в положении начальства в деревне, нужно поразительно мало сделать ей на пользу. Нужно только воздержаться и поменьше принести вреда, и будет тебе награда не по заслугам; тут можно на копейку рубль заработать. Мир сельский не избалован и давно примирился с неизбежностью терпеть от властей. На этой ниве, чтобы получить урожай, вовсе еще не требуется удобрять и возделывать ее, а… только, на здоровье, поменьше топчи наши всходы…»54

Весьма важной фигурой в волостном правлении, подчас заслоняя собой даже старшину, являлся писарь. В «Общем положении о крестьянах» 1861 г. должности волостного писаря посвящен всего один параграф (§ 92), в котором говорится, что он должен «под ближайшим надзором старшины» вести волостные книги «и с надлежащею точностью излагать в бумагах» решения волостных правления, схода и суда55. В действительности писарь мог играть роль фактического главы волостного правления, так что, по воспоминаниям Н.М. Астырева, начальство, хорошо знающее механизм функционирования сельской власти, обращалось непосредственно к писарю, а тот уже делал распоряжения старшине56.

Прежде всего, писарь был главным и подчас единственным знатоком законов в волости. Как секретарь волостного суда, он консультировал в юридическом отношении крестьянских судей, охотнее придерживавшихся традиций, выступая часто противником обычаев и ревнителем строгой законности. Крестьяне обычно советовались с писарем до начала дела в суде и поступали в соответствии с его указаниями57.

Если старшина был безграмотен, то вся канцелярия проходила мимо него, то есть почти все бумаги получались, исполнялись и отправлялись без его ведома. Бразды правления, в этом случае, целиком были в руках писаря58. Естественно, что материальными выгодами власти старшина тогда мог пользоваться лишь постольку, поскольку ему позволял это писарь. Если же старшина был грамотен и пытался принять активное участие в «разделе пирога», между ним и писарем могли происходить серьезные столкновения, заканчивавшиеся, как правило, победой более искусного в юридических тонкостях писаря, который легко мог подвести старшину под ответственность.

Обязанности, исполняемые писарем, представляли достаточно возможностей для взяточничества. Писари столь часто прибегали к такому методу пополнения своего бюджета, что их незаконные поборы с мужиков стали притчей во языцех. В печати волостные писаря даже заслужили наименование «язвы деревни»59. С.А. Дедюлин называет занимающих эту должность «приросшей к его (сельского населения. — С.Т.) здоровому организму, разъедающей болячкой»60. Эту характеристику хорошо иллюстрирует один пример. В 1906 г. в Харьковской судебной палате разбиралось дело волостного писаря Ф.И. Бобкова, который, выдавая женам и родным бывших на Японской войне крестьян ежемесячно с мая по сентябрь 1906 г. денежное пособие, требовал от них, под предлогом вознаграждения за старания по исходатайствованию пособия, части этих денег, а в другое время брал плату за действия, которые должен был выполнять по службе61.

Отношение общества в России начала XX в. к писарской должности достаточно точно отражают слова героя романа А.Н. Толстого «Хождение по мукам» Ивана Ильича Телегина: «Талантливый народ (русский. — С.Т.), богатейшая страна, а какая видимость? Видимость: наглая писарская рожа. Вместо жизни — бумага и чернила»62. Но это — мнение интеллигенции. Каково же было отношение к писарям крестьян?

Необходимо отметить, что взгляд на взятку крестьян значительно отличался от современного. Во-первых, в XVII–XVIII вв. слово «взятка» означало законную плату чиновнику за услуги, и лишь после этого — незаконный побор. Дело в том, что вплоть до 1763 г., пока не было повсеместно введено жалованье, чиновники имели официальное право брать взятки, называвшиеся «почестями», как формальную плату за свои труды. Преследованию закона подвергались лишь «посулы» — то есть те подношения, которые провоцировали представителя власти на нарушение закона. Во-вторых, значительная часть подношений имела целью ускорить решение дела по возможности в пользу просителя, а не нарушить закон. Со временем смысловые различия между «почестями» и «посулами» стерлись, и все стало незаконным, но в массовом сознании крестьян — сохранились63. В одной из владимирских газет есть небольшой фельетон, изображающий картинку из сельской жизни. Волостной писарь за выпивку выполняет для крестьян обязанности нотариуса, а мужики радуются, что так просто можно обделать любое дело, и на волостном сходе прибавляют ему к 500 р. годового жалования еще 10064.

Традиции были столь сильны, что отказ от взяток-подарков казался народу странным и подозрительным. В мемуарах Н.М. Астырева есть характерный эпизод. Меньшая часть сельского общества, выступавшая против коренного передела общинной земли, собрала для него как волостного писаря взятку с тем, чтобы переманить его на свою сторону. Деньги принес их представитель. Астырев отказался от денег (их с удовольствием присвоил себе представитель), а взял лишь небольшую часть, которую всю публично передал на угощение водкой второй, большей части общества, так и не добившейся передела. Его чистосердечный поступок был истолкован своеобразно: все решили, что он взял все собранные для него деньги, а, «посовестившись», несколько рублей отдал обществу на выпивку, чтобы «заткнуть глотки» недовольных65.

Жалованье писаря, как правило, превышало жалованье старшины. Оно могло быть от 300 до 600 руб. в год66. При том, что писарь, как и волостной старшина, жил только за счет жалованья, эти деньги были значительны, в особенности в сельской местности, где жизнь была без сравнения дешевле городской. Наконец, как было сказано, возможности незаконной «прибавки» были весьма широки. Поэтому писари чрезвычайно дорожили своим местом и боялись, что их «подсидят». Число желающих поступить на эту должность почти всегда превышало количество вакансий.

Внушительные возможности писаря к обогащению вызывали, конечно, зависть его врагов или искателей его должности. Характерно, что попытки низвергнуть писаря были связаны, так или иначе, с взяточничеством. Крестьянин деревни Саксина Муромского уезда (Владимир¬ской губ.) Андрей Семенов в марте 1915 г. подавал жалобу земскому начальнику на взяточничество писаря Ивана Тимохина. При разборе дела выяснилось, что Семенов вместе с товарищами оставил в квартире Тимохина 4 р., якобы данные ему в виде взятки, а после подал жалобу. Уловка эта, однако, не удалась. Тимохин в тот же день сдал деньги старшине и записал в пользу Красного Креста. Постановление земского начальника было, разумеется, неблагоприятным для Семенова67.

Итак, должность волостного писаря была предметом исканий для многих претендентов, для получения ее не гнушавшихся никакими методами, но в этой борьбе могли участвовать лишь грамотные, искушенные в канцелярской работе крестьяне, как правило, не имеющие отношения к обычному сельскому труду. Поэтому из всей сельской администрации волостной писарь был, пожалуй, самым далеким от крестьянского мира лицом.

«Что такое волостной писарь? — вопрошает Н.М. Астырев. — В глазах начальства всякого сорта — это пария, это раб, без мысли и воли, беспрекословно обязанный выполнять всякие требования, быть на все руки и, по начальническому приказу, не останавливаться даже перед не совсем благовидными вещами; в глазах мужиков — это тонкая бестия, законник, крючкотвор, которым, в случае своей нужды, можно и попользоваться, но вообще же лучше быть от него подальше, как от души продажной, за рубль-целковый на все готовой»68.

Эта характеристика, высказанная в конце XIX в., вполне применима и к 1917 году: в жалобе, поданной одним из крестьянских исполкомов в Государственную Думу в июне 1917 г., рассказывается, как волостной писарь помогает мироеду уклониться от мобилизации, без взятки не выдает солдаткам военное пособие, оказывает услуги партии кулаков, за что те поддерживают его и не дают сместить с должности69.

Итак, отношение крестьян к низовой власти, традиционно негативное, не претерпело изменений накануне 1917 года70 . В течение Первой мировой войны произошло ухудшение работы местной администрации, а вместе с тем усилилось и отрицательное отношение к ней населения. Вероятно, поэтому первой реакцией на революционные события февраля 1917 г. было стремление к смене части низовой власти, в первую очередь волостной, сопровождавшейся подчас рецидивами народной расправы с неполюбившимися начальниками71. Вот как описывает эти события в письме в Думу от 12 марта 1917 г. крестьянин Вятской губернии И.М. Банков: «Сего 10 Марта из толпы народа послышались неиставыя крики на волостнаго малошалайскаго старшину, и писаря: чтобы они немедленно убирались из волостнаго правления без всякой здачи счетов волостной суммы. Крики эты увеличивались все более и более, народ двинулся толпой в канцелярию правления с неиставыми криками, и одна солдатская жена: схватила волостнаго писаря Хорошова, и повлекла его в толпу народа, укоряя его за неполную выдачу ей спасобия за мужа ея, а в толпе народа, удары мужских кулаков градом пасыпались на волостнаго писаря…»72.

Тем не менее созданная в пореформенный период система, как оказалось, успела пустить глубокие корни в сель¬ской среде. Известны примеры, когда в 1917 г., после первой вспышки народного гнева, дореволюционная система управления волостью самостоятельно реставрировалась крестьянами73. Институт сельских старост, как наиболее древний, еще долго сохранялся без изменений74.

Крестьяне и коронная администрация

Несколько волостей входили в один из участков уезда, во главе которых с 1889 года стояли земские участковые начальники, назначавшиеся из дворян и осуществлявшие надзор за крестьянскими органами самоуправления. Они имели широкие полномочия по утверждению решений крестьянских учреждений, назначению и смещению должностных лиц в них. В свою очередь, они подчинялись уездному съезду земских начальников, а последний — губернскому присутствию с губернатором во главе. Высшим звеном административного управления крестьянами, не считая, разумеется, Императора, был Земский отдел Министерства внутренних дел, созданный 27 июля 1861 на базе Земского отдела Центрального статистического комитета МВД, который проводил подготовительные работы к освобождению крестьян от крепостной зависимости.

Земские начальники были наделены также судебными функциями. Закон 15 июня 1912 г. восстановил институт мировых судей, в связи с чем судебные функции у земских начальников были изъяты. Но до Первой мировой войны мировые судьи были введены только в 13 губерниях, а к 1917 г. — в 20 (из 97 губерний и областей России). Уездный съезд зем¬ских начальников и губернское присутствие также исполняли судебные обязанности. Судебным присутствием уездных съездов пересматривались решенные волостными судами дела, рассматривались жалобы и отзывы по делам гражданским и уголовным.

Непосредственным предшественником земского начальника был уездный предводитель дворянства, состоявший членом множества учреждений, прежде всего — уездного по крестьянским делам присутствия. Фактически все должностные лица крестьянского самоуправления находились под его прямым началом. В его власти было назначить и уволить с должности. Характерно, что, согласно положению 1889 г., на должность земских назначались в первую очередь прослужившие не менее трех лет в губернии в должности предводителя дворянства75.

Переняв обязанности предводителя дворянства, земский начальник, надо полагать, вместе с ними принял на себя по эстафете сохранившийся со времен крепостного права образ барина-помещика, оказывающего отеческую заботу о подвластных крестьянах. Неслучайно в связи с появлением земских начальников в крестьянской среде поговаривали о возрождении крепостного права76. Земский начальник часто именовался «барином». «Мало кто толком знает, зачем они; но мужики сразу стали звать земского “барином”. Разницы же между им и исправником в отношении власти, например, они не знают. Тот и другой легко и скоро сажают сельских властей: барин взыскивает на счет недоимок, но и исправник взыскивает, и податной инспектор взыскивает, не зевает. Правда, барин судит; но такие же дела и волостной суд разбирает, а другие — и съезд разбирает. И, большей частью, с представлением о земском возникают воспоминания такого рода: в третьем году барин не разрешил во время делить общественный лес, и дрова рубили “зря — в сок”; разрешение его разделить запасы общественного магазина запоздало, и сеяли не во время; отменил волостной или сельский приговор и т.д. В этом отношении новая власть оказалась так ловко поставленной на перекрестке всех дорог мужика, что, как неисторонись, не объедешь, непременно заденешь»77.

Оба цитируемые нами волостные старшины — авторы воспоминаний — высказываются по поводу этой должности отрицательно. Н.К. Дьяченко утверждает, что до 1889 г. «успешно действовал» в качестве старшины, а с введением института земских начальников «стал терять почву под собою». Правда, причиной тому стали разные кляузы, которыми травили автора мироеды. Это «послужило поводом уронить меня в глазах земского начальника, сдавшегося на агитацию любителей ловить рыбу в мутной воде»78. С.И. Матвеев выдвигает более вескую причину неприязни к новому институту: земский начальник сделал волостное правление из высшего органа крестьянского самоуправления — своей местной канцелярией с писарем во главе, а волостного старшину — «последним звеном бюрократической цепи», «низшим агентом полиции»79.

В этом отношении интересно наблюдение С.А. Дедюлина, служившего зем¬ским начальником. Он утверждает, что земские начальники из местных дворян понимают свои обязанности не в смысле нравственного воздействия на массу, а в смысле «опеки» дореформенного поместного дворянства, «что является очевидным абсурдом и не может способствовать установлению правильного течения сельской жизни, как идущее вразрез духу времени, потребностям населения и экономическому государственному строю и смыслу Высочайшего повеления. Местный землевладелец, — поясняет он, — как интеллигент, может быть хорошим волостным судьею и волостным старшиною, но не административно полицейским чином»80.

Наблюдавший деревенскую жизнь Н.С. Русанов отмечает, что типы земских начальников менялись на протяжении всего существования этого института. В первое время это был столбовой дворянин, отставной ротмистр с бешеным нравом и тяжелой рукой, поровший нещадно мужиков, бивший прислугу, а с равными по благородству — добрый и деликатный. Земский-«феодал» сменился земским-«чиновником», как правило, личным дворянином, имевшим чин и образовательный ценз. Он стегал и душил штрафами крестьян, но не как попало, а по закону, и донимал деревню беспрестанным вмешательством в ее жизнь. Наконец, после революции 1905 г. его сменил чиновник новой формации, не общий тип, а пестрая группа лиц — новое явление: «уставшие от борьбы за существование интеллигенты средних способностей, средних убеждений и средней удачи в жизни, променявшие свои прежние “либеральные профессии” на должности земских начальников», для которых главное — получить жалованье и чтобы было поменьше историй в деревне. Впрочем, и в начале XX в. бывали земские начальники, хорошо вписывающиеся в крестьянское понятие «барин»81.

Любопытно свидетельство Л.А. Тихомирова о А.И. Новикове, в начале 1890-х годов служившем земским начальником в Тамбовской губернии. Этот богатый, образованный и, несомненно, развитый человек искренне полагал, что дворянство должно быть заботливым опекуном крестьянства. На собственные средства он построил роскошную церковь, устроил новое кладбище с часовней, школу в деревне с пансионом для учащихся, в котором крестьяне получали серьезное образование. Во время голода (начало 1890-х гг.) его собственное имение превратилось в крупный центр кормления голодающих и рассылки пищи крестьянам. На народное образование он истратил более миллиона рублей. В результате своей бескорыстной благотворительности, Новиков разорился и был вынужден заложить имение82.

Отношение крестьянской массы к земским начальникам по воспоминаниям и по данным Этнографического бюро Тенишева варьировалось от «безразличного» и желания «подальше держаться от властей» — до непонимания, недоверия, напряженности и даже злорадства по поводу неудач этих представителей коронной администрации83.

Итак, современники рисуют нам земского начальника в самых неприглядных тонах. В лучшем случае это чуждая миру власть, с которой стараются по возможности не сталкиваться. В худшем — это самодур, беспощадный каратель, гроза выборных должностей. В то же время именно земский начальник — первая инстанция власти, подача жалоб и прошений которой стала массовым явлением в крестьянском мире. Причем основной темой этих жалоб была защита от несправедливостей сельской и волостной администрации. Следовательно, будучи грозой для крестьянских выборных, земские начальники в то же время в глазах сельского населения осуществляли важную функцию защиты от злоупотреблений и произвола этих выборных.

С другой стороны, если верить мемуаристам (приведенный ниже пример, а также данные Этнографического бюро Тенишева84 это подтверждают), волостные выборные иногда не избирались, а назначались земскими начальниками. Управляя таким, подобранным по собственному усмотрению, волостным аппаратом, полностью зависящим от его распоряжений, земский не всегда мог оставаться совершенно беспристрастным в разборе жалоб на членов этого аппарата. Безусловно, свою роль здесь играли и личные симпатии. Например, волостной писарь, у которого служил помощником Н.М. Астырев, был фаворитом у начальника. Ни одна кляуза, пущенная им, не оставалась без последствий. Зато ему многое прощалось85. С другой стороны, находясь ближе других представителей коронной администрации к сельскому самоуправлению, земский начальник знал, что подоплекой многих кляуз являлись отнюдь не преступления выборных, а сведение личных счетов, месть, борьба за выгодные должности и иные корыстные мотивы. Но эти доводы не оправдывали отказ земского в преследовании должностных «преступников» с точки зрения крестьян.

Самоуправство земского начальника в ХХ веке отнюдь не было безграничным, как это пытались представить некоторые современники и историки. Весьма примечательный случай прослеживается по документам Петроградского губернского присутствия. Там в 1914–1915 гг. крестьянам Ложголовской волости Гдовского уезда И.Грачеву, А.Антонову и М.Петрову путем жалоб в разные инстанции вплоть до министра внутренних дел удалось добиться отставки земского начальника 2-го участка Гдовского уезда А.Я. Делле. Жалоба включала в себя 23 пункта обвинений. Причем крестьяне назвали не только свои личные претензии к Делле, но собрали и перечислили в этом документе все случаи, происшедшие за время службы Делле во втором участке земским начальником, когда он, с их точки зрения, поступал противозаконно. По каждому из пунктов специально назначенная комиссия произвела расследование: 17 из них были признаны необоснованными, 1 доказан и 5 подтвердились частично. На основании заключения комиссии губернское присутствие пришло к выводу о небрежности по службе Делле, медленности, превышении власти и бездействии. 19 августа 1915 г. присутствие постановило просить МВД об увольнении Делле, что и было в ближайшее время осуществлено86. Однако эта история не является типичным сюжетом для традиционного крестьянского мира. Для большинства крестьян земский начальник оставался чуждой, но и недосягаемой властью.

Управление крестьянами на уровне уезда осуществляли уездные съезды, состоявшие из двух присутствий — административного и судебного. В первом председательствовал уездный предводитель дворянства или особо избранный председатель; оно включало всех земских начальников уезда, исправника и председателя уездной земской управы. Административное присутствие рассматривало различные дела — от взимания казенных сборов разного рода до отбывания сельским населением денежных повинностей. В судебное присутствие входили тот же председатель, уездный член окружного суда, почетные мировые судья, городские судья и, опять же, земские начальники. Судебное присутствие пересматривало дела, решенные волостными судами, рассматривало жалобы и отзывы по делам гражданским и уголовным87.

В литературе трудно найти какие-либо сведения об отношении крестьян к этому органу власти. Лишь В.В. Кирьяков, автор небольшого литературно-публицистического очерка о землеустройстве крестьян в Псковском уезде «Выбитые на хутора», между делом отмечает, что именно в уездном съезде сосредоточивался разбор мужицкой земельной волокиты, попадавший туда в результате обжалования не удовлетворявших крестьян решений волостных судов и земских начальников88.

Все предыдущие инстанции власти были персонифицированы в одном человеке — сельском старосте, волостном старшине, земском начальнике. Волостное правление представляло собой некий аппарат, но для крестьян оно олицетворялось старшиной или волостным писарем. Уездный съезд же был первым и единственным (по административной части) коллегиальным органом власти, не имевшим ярко выраженного единолично распоряжающегося начальника во главе.

Документы, связанные с деятельностью уездного съезда, позволяют предположить, что этот орган власти был наименее понятен для сельского населения, хотя функции его вынуждали достаточно часто с ним сталкиваться. Как было сказано, через судебное присутствие съезда проходили самые животрепещущие для крестьян — земельные вопросы. Причем крестьяне, видимо, не рисковали самостоятельно отстаивать свои интересы в этой апелляционной инстанции, но предпочитали прибегать к посторонней помощи — как правило, к помощи присяжных поверенных. Складывается впечатление, что крестьяне намеренно избегали уездных съездов, обращаясь к ним лишь в случае необходимости обжалования решений нижестоящих инстанций власти.

В 1889 г. губернское по крестьянским делам присутствие было преобразовано в губернское присутствие, имевшее, как и уездный съезд, два отделения — административное и судебное. Членами присутствия, возглавляемого губернатором, являлись вице-губернатор, губернский предводитель дворянства, прокурор окружного суда или его товарищ, два непременных члена и другие, специально приглашенные лица. В административном отношении присутствие контролировало деятельность земских начальников и находилось в ведении Земского отдела МВД, а в судебном — принимало жалобы на постановления уездных съездов; судебные решения присутствия обжаловались, в свою очередь, в Сенат89.

Губернское присутствие представляло в глазах крестьян качественно новую ступень власти. Во-первых, крестьяне не смешивали само присутствие с губернатором, его возглавлявшим, рассматривая их как два разные органа власти со своими особенными функциями. Разумеется, это разделение было весьма условно. Во-вторых, в обращениях, направленных в присутствие, обнаруживается склонность крестьян к некоторой идеализации губернской власти. Если в прошениях к земскому начальнику и уездному съезду крестьяне были максимально сдержанны в своих выражениях и обращались к ним как к безличным сухим чиновникам или органам власти, то здесь достаточно часто авторы взывают к тем личным положительным качествам, которые должны, с их точки зрения, проявить губернатор или губернское присутствие при разборе их дела. Например, крестьяне Лесищского общества (Петроградская губ., Гдовский уезд) пишут: «…почтительнейше просим Ваше Сиятельство обратить доброе Ваше внимание на составленный нами приговор, который и удовлетворить…»; Гавриил Харитонов (тот же уезд) ожидает от присутствия «защиты и милосердия»90 и т.д. В приведенных фразах усматривается идеалистическое представление крестьян о высших чиновниках, с которыми связываются светлые надежды. Вероятно, здесь работал принцип традиционной политической культуры: чем выше власть, тем она лучше.

Министр внутренних дел, возглавлявший Земский отдел МВД, не считая Императора, являлся высшей инстанцией административной власти, поэтому к нему крестьяне обращались как к последней надежде на помощь и защиту. Трудно найти прошение, поданное министру напрямую, без попытки первоначально решить дело посредством обращения в нижние инстанции. В связи с этим для документов, адресованных в МВД, характерны замечания, что автор ходатайствовал «перед властями», но безрезультатно, или обращался «во все те места и к лицам отнасительнаго (относительно. — С.Т.) моего дела: напровляют иди дальши — всё исполняю и ничего ниполучаю…»91

Еще в большей степени показательны выражения, употребляемые крестьянами при обращении к министру. Если в прошениях губернским властям заметна попытка крестьян «разжалобить» адресата, склонить его на свою сторону посредством указания на те или иные его положительные качества, то здесь мы находим целый набор различных фраз, свидетельствующих об идеалистических представлениях крестьян о министре. Например, поверенный крестьян дер. Березняки (Минской губ.) Н.Я. Михалкович 2 марта 1914 г. просит министра «постановить свое ВысокоНачальническое распоряжение»92. Некоторые крестьяне уповают на покровительство и защиту, которые окажет им министр внутренних дел: «Я решился прибегнуть с просьбою под покровительство Вашего Высокопревосходительства разсмотреть это дело посуществу…» (П.Е. Николаев, Ставропольская губ.); «…и только при Вашей защите еще можем дожить до своей кончины» (Семен и Мария Антоновичи, Минская губ.) Или: «Это обстоятельство, неизвестно по чьей вине оставшееся без изменения, является для меня избыточным и обидным; почему, прибегая к присущественной защите Вашего Превосходительства, имею честь всепочтительнейше и покорно просить зависящаго надлежащаго распоряжения, для приведения в исполнение постановление закона» (Дарья Иванова, Псковская губ.)93.

Документы свидетельствуют, что МВД в представлении крестьян персонифицировалось в его главе — министре внутренних дел. Земский отдел хотя и был известен некоторым крестьянам, но не рассматривался в качестве самостоятельного учреждения. Министр внутренних дел вполне соответствовал крестьянским идеалистическим представлениям о высшем «хорошем» начальстве, способном осуществить крестьянские надежды94.

Крестьяне и первый парламент

С 1906 г. в системе российской государственности появляется новый орган — Государственная Дума. Мнения современников и историков о значении Думы в глазах народа достаточно противоречивы. Один из наблюдателей деревенской жизни, А.И. Фаресов, передает толки, ходившие среди крестьян Новоржевского уезда Псковской губ. в конце 1905 г. — то есть накануне созыва первой Думы:

«— Соберутся выборные и придумают, как усовестить господ и мужику пособить…

— Ничего не будет, — возражали пессимисты. — Как было, так и останется… Не будет вам и государственной думы.

При этих словах большинство гневно восклицало:

— А не будет Государственной Думы, так мы Царю солдат не дадим… И старые солдаты уйдут. Пусть начальство на кулачках воюет с неприятелем… Разве в манифесте сказано про Царскую Думу с народом для одной тихоты? Чтобы народ и солдаты не волновались? А на деле ничего не будет?»95

С другой стороны, замечает тот же автор, тяжесть всех крестьянских надежд была не в Думе, а в Государе. Крестьяне рассуждали:

«— Соберется Царская Дума, и Царь усовестит господ и покажет, что надо делать для народа.

— Да там и Царя-то не будет, — крикнет какой-нибудь вольнодумец, осведомленный насчет Думы по газетам.

Все становятся в тупик и не знают, что сказать.

— Как так?! Царская Дума да без Царя…

— А зачем она ему? — утешают себя старики. — Царь — орудие Бога… Соберет он начальство и скажет: «Господи, благослови!» Только и всего… Старшой он над всеми господами, и все будет по его слову. Как прикажет, так и сделают для мужиков… А наши выборщики где-нибудь дорогой потеряются. Либо господа закупят их, либо сами загуляют…»96

С.С. Гусев подчеркивает равнодушное отношение крестьян к Думе: «В 1909 году меня еще спрашивали о Государственной Думе, а в 1910 году она уже не возбуждала к себе ни малейшего интереса. Я ни к одной из наших политических партий не принадлежу, а следовательно, говорю, как человек беспристрастный: деревня ничего от Думы не ждет и смотрит на нее, как на своего рода присутственное место, где сидят определенные правительственные чиновники»97.

С.И. Матвеев вполне с ним солидарен (его наблюдения относятся к 1913 г.). Он пишет о времяпрепровождении крестьян в праздник, когда нет работы: «Почитают газету; посмеются на счет Илиодора и Пуришкевича; потолкуют о Думе, которая столько-то “миллионов стоит и ничего не делает”»98.

Насколько эти высказывания соответствуют истине? Крестьянские документы, адресованные в Думу, свидетельствуют о смешении в сознании крестьян разных понятий и учреждений, реальных и вымышленных. А.К. Выродов (Курская губ.) помечает вверху своего письма: «В Верховный Совет Председателю Государственной Думы». Это же громоздкое и бессмысленное наименование он потом употребляет в тексте прошения: «А потому осмеливоюсь всепокорнийше просить Верховных Совет Председателя Государственной Думы назначеть мне, просителю Алексею, и жене моей, Надежды Вырадовым узаконенное пособие для нужд нашых пропитание». М.Д. Кукушкин (Рязанская губ.) обращается к «Его Сиятельству Председателю Министров Государственой думе Верхней Полате»99.

Еще в нескольких документах неверно описан состав Думы. С.С. Концевой (Могилевская губ.) в прошении упоминает помимо председателя неких «нижних чинов»: «Прибегаю господину председателю и усем нижним чинам…» И еще: «прошу я вас, господа предьседателя и усех нижних чинов…»100

Если председатель упоминается в прошениях всегда, когда в них затрагивается вопрос о составе Думы, то наименование депутатов имеет множество вариантов. Крестьяне с. Куколовки Херсонской губ. пишут в начале прошения: «Его Високо Благородия Господину Придсидатилю Государьствино<й> Думи ивсе присяжние лица Государьстний Думи». Е.Г. Жеглов (Владимирская губ.) называет депутатов «господа заседатели». Для Василия Иванова (Псковская губ.) Дума состоит из одного председателя, а прочих лиц он называет просто «состоящими при Думе»: «почему я обращаюсь к вам, Ваше Высокопревосходительство, как к отцу за покровительством, и ко всем, состоящим при Государственной Думы, объяснить мне, темному человеку…». И.Г. Кирюкин (Калужская губ.) дает депутатам наименование «домохозяева», будто бы речь идет о сельском сходе. Наконец, крестьянка Анна Швокля (Минская губ.) просит о заступничестве Государственную Думу без указаний на ее состав, но вместе с ней и некоего «Государственного Советника»101.

Складывается впечатление, что крестьяне воспринимали Государственную Думу, действительно, в соответствии со словами С.С. Гусева, как присутственное место, в котором сидят правительственные чиновники. Это «министерство» возглавлял председатель, а в его подчинении находились «нижние чины» или «присяжные лица», или же просто «состоящие при Думе». Как можно было убедиться, есть даже попытка сделать из депутатов членов сельского схода.

Государственная Дума в крестьянском представлении неразрывно связывалась с Императором. В некоторых прошениях, адресованных Думе, крестьяне подчеркивают, что депутаты Думы являются «ходатаями перед Императором» за народ. «И вы, народныи ходатаи, и испросите пред стопами Его Императорскаго Величества о окончательном водворении порядка в нашей дорогой родине», — пишет в 1916 г. крестьянин Нижегородской губ. И.А. Белов. Е.Г. Жеглов (Владимирская губ.), уведомляя Думу о том, что у него отобрали деньги, между прочим, пишет: «прошу вас, господа заседатели, пришлите денег, уведите Государя и Государиню, неоставте моеи прозбе»102.

Тот факт, что Дума созвана именно по царскому указу, по всей видимости, был хорошо известен крестьянам. Я.А. Нижинский (Подольская губ.) пишет: «Господин Председатель и Вы, гг. члены и депутаты Государственной Думы, каждому верноподданному нашего отечества известно, что верный своему народу Помазник (Помазанник. — С.Т.) Божий и наш правитель милаго и дорогого нам отечества, созвал Вас, гг., дабы удовлетворить голод и нужды в имеющихся бедных верноподданных дорогому нам Царю…» Н.М. Макаров (Орловская губ.) при этом полагает, что депутаты «избраны и постановлены Самым Государем управлять всеми внутренними делами», и потому должны обсудить его, Макарова, тяжелое материальное положение и оказать помощь103.

Учитывая все вышесказанное, неудивительно, почему роспуск I Думы и Выборгский манифест, равно как и разгон Учредительного собрании впоследствии, не имели никакого эффекта в народе, оставшегося в роли равнодушного наблюдателя. «Неразвитость правового и политического сознания была основной чертой крестьянского менталитета в эпоху начала “освободительного движения” в России», — комментируют эти исторические эпизоды авторы сборника «Становление российского парламентаризма». Западный политолог С.Уайт разделяет данную точку зрения104. Но не проще ли признать, что парламентские структуры просто не вписывались в традиционные представления крестьян о политике?105

Крестьяне и Император

Специфика отношения крестьян к Императору нашла свое отражение в понятии «наивного монархизма», выработанного советской историографией. Называя крестьянский монархизм «наивным», историки полагали, что он проистекает «из непонимания классовой сущности самодержавия» и является «следствием отсутствия политического опыта, непросвещенности и воздействия официальной пропаганды»106. Подчеркивалось, что крестьяне верили в некоего «идеального Царя», не существовавшего в действительности, на самом же деле они выступали против самодержавия. «Крестьяне поддавались обману и в своем общественно-политическом поведении без руководства со стороны рабочего класса вступали в противоречие со своим же собственным глубоким демократизмом»107.

В постсоветское время приемлемость термина «наивный монархизм» подверглась критике некоторых историков. В частности, И.Я. Фроянов пишет: «Термин “наивный монархизм” явно ущербный. Утверждать, что народ столетиями верил в Царя, не имея на то никаких оснований в реальной жизни, значит — превращать его в какого-то простофилю, никогда не способного понять действительность. Однако никакая устойчивая идеология не сможет укорениться и существовать долгое время, если она не имеет опоры в действительной жизни. Существовали реальные исторические причины веры в монарха, в “правду воли монаршей”»108. Б.Н. Миронов считает, что «наивный монархизм» «отнюдь не был наивным, так как народ активно использовал свой монархизм в борьбе за свои интересы»109.

На наш взгляд, крестьянская преданность Царю действительно не может считаться наивной по двум причинам. Во-первых, дореволюционные правоведы (Л.А. Тихомиров, П.Е. Казанский и др.) рассматривали ее как неотъемлемый элемент монархической государственности, важнейший принцип самодержавного управления110. Во-вторых, начиная с московских царей, верховные правители по существу разделяли народные убеждения по поводу своей власти111. В конце XIX — начале XX в. уверенность Императоров в единстве с народом нашла свое отражение в теории «народного самодержавия», ориентировавшейся, что характерно, на допетровскую монархию. В число ее сторонников входили Александр III, а затем и Николай II112. Русские Императоры искренне верили в божественное происхождение и божественную природу своей власти; считали себя ответственными перед Богом за все происходящее в России; полагали необходимым оказывать отеческое попечение о всех подданных; называли бюрократию преградой («средостением») на пути единения с народом, который идеализировали в лице простого крестьянина113. То есть в собственном понимании Царь был именно тем, чем «наивно» считали его крестьяне. О каком же «наивном монархизме» может после этого идти речь?

Описывая общие представления крестьян о власти, мы отметили сакрализацию Царя как важный элемент политической культуры. «Сакральный» дословно с латыни означает «священный» — именно в этом значении (иначе — «освящённый») мы употребляем настоящее слово. Согласно П.Е. Казанскому, священность царской власти выражалась в единой вере Царя и народа; в том, что Император являлся официальным главой Русской Православной Церкви (в петербургский период), Помазанником Божиим (через таинство венчания на царство), хотя был, в то же время, ограничен каноническими рамками Православной Церкви и ответственен перед Богом; в том, что Царь воплощал нравственно-религиозные идеалы114. Необходимо добавить, что постоянная связь народа с Царем осуществлялась через Церковь, на богослужениях которой публично поминалось имя Царя, а также и весь Царствующий дом. Например, на Литургии, на которой, согласно церковной традиции, христиане должны присутствовать каждое воскресение и праздник, имя царствующего монарха произносилось пять раз, кроме того, поминались имена умерших царей115 и члены Императорской фамилии, живые и покойные. В церкви же приносилась присяга новому Императору116 и зачитывались царские указы и манифесты.

Л.А. Тихомиров, ссылаясь на русские пословицы, замечал, что неотделимость Царя от Бога в политике вовсе не есть обоготворение Царя. «Дело в том, что “Суд царев, а правда Божья”. “Никто против Бога да против Царя”, но это потому, что “Царь от Бога пристав”. “Всякая власть от Бога”. Это не есть власть нравственно произвольная. Напротив: “Всякая власть Богу ответ даст”. “Царь земной под Царем Небесным ходит”, и народная мудрость многозначительно добавляет даже: “у Царя царствующих много царей…” Но, ставя Царя в такую полную зависимость от Бога, народ в Царе призывает Божью волю для верховного устроения земных дел, предоставляя ему для этого всю безграничность власти». Тихомиров различает как типы монархию деспотическую и монархию самодержавную. В деспотической монархии, свойственной восточным государствам, происходит личное обожествление монарха. В самодержавной же монархии воля правителя подчинена Богу, он не является самостоятельным божеством117.

Помимо сакральности, власть Государя носила и патерналистский характер. Б.Н. Миронов пишет: «Государь свои отношения с подданными строил “по-отечески”: наказывал согрешивших, поощрял верных и прилежных, прислушивался к мудрым советникам. Отсюда проистекало общее наименование подданных — “сирота”, то есть беспомощный, бесприютный, одинокий, бедняк, а находившихся на службе — “холоп”, то есть слуга, покорный, безответный»118. Не исключено, что источником патернализма монарха могли быть патриархальные отношения в семье и общине. Характерно, что митрополит Филарет (Дроздов) в своем учении о государстве акцентирует внимание на происхождение единоличной власти от родительской власти в семье119.

Один из важных аспектов крестьян¬ского монархизма представляет собой явление самозванства. Утрачивая доверие к царствующему монарху, крестьяне отнюдь не разочаровывались в самой монархии, но выдвигали своих кандидатов на цар¬ский престол120. Самозванство было наиболее распространено с начала XVII до середины XIX века К.В. Чистов считает, что цари этого периода не оправдывали надежд народа на освобождение от крепостной зависимости, поэтому самозванцы наделялись функциями народных «избавителей». Характерным явлением было также возникновение легенд о «царях-избавителях». К.В. Чистов рассматривает легенды об «избавителях», связанные с 34 именами и деятельностью 76 самозванцев, возникавшие и бытовавшие в XVII — первой половине XIX века. «После появления каждого нового Царя на русском троне нужно было сначала извериться в его способности действовать в пользу народа и осознать его как незаконного. Только после этого царистские иллюзии переносились с правящего Царя на его вымышленного или действительного соперника, и могла возникнуть очередная легенда об очередном “избавителе”»121. Возникновению самозванства всякий раз способствовала неясность вопроса о престолонаследии. А.С. и Р.Г. Демидовы сообщают, что за одну только вторую половину XVIII в. зафиксировано 24 самозванца, принявших имена Петра III и Иоанна Антоновича122.

На наш взгляд, самозванство не случайно так активно использовалось революционерами в целях пропаганды. Как известно, декабристам удалось взбунтовать солдат благодаря неясности вопроса о наследнике престола. Позже, при освобождении крестьян, распространялись так называемые «золотые грамоты», которые от имени царя отдавали народу всю землю. Уже в 1870-х гг. Я.В. Стефанович в Чигиринском уезде (Киевская губ.) выдавал себя за посланца от Царя и говорил, что «Царь стоит за народ и хотел бы отдать ему всю землю и всю волю, но ничего не в состоянии сделать, потому что окружен господами, которые его убьют, если он вздумает не только осуществить, но даже обнаружить такие намерения. Поэтому он будто бы решил искать помощи самого народа». Под этим предлогам Стефанович набирал вооруженные дружины и весьма преуспел в этом деле, пока его деятельность не была пресечена полицией123.

Ряд фактов свидетельствует о сохранении традиционных черт крестьянской политической культуры и в период Первой мировой войны. Так, в конце 1914 г. группа солдат и крестьян Екатеринославской губернии подало на имя губернатора для передачи Царю письмо, в котором высказывали мнение, будто хутора — дело рук министров, противное воле Царя. Они обещали все как один встать в войне за Царя124.

1 Фаресов А.И. Мужики и начальство. СПб., 1906. С. 1.

2 Русанов Н.С. (Кудрин Н.Е.) Двадцать пять лет спустя: Из деревенских впечатлений //Русское богатство. 1907. № 10. Отд. 2. С. 55–56.

3 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 216.

4 См.: Кабытов П.С., Козлов В.А., Литвак Б.Г. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. М., 1988; с. 59–60, 69–71; Зырянов П.Н. Крестьянская община Европейской России в 1907–1914 гг. М., 1992. С. 66. Подобные взгляды нашли отражение и в западной историографии. Напр.: White S. Political Culture and Soviet Politics. L., 1979. P. 34.

5 Данилов В.П., Данилова Л.В. Крестьянская ментальность и община //Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX вв.): Материалы международной конференции. Москва. 14–15 июня 1994 г. М., 1996. С. 37.

6 Булдаков В.П. 1917 год: взрыв на стыке цивилизаций //Историческая наука в меняющемся мире. Выпуск 2: Историография Отечественной истории. Казань, 1994. С. 8–9; Люкшин Д.И. 1917 год в деревне: общинная революция? //Революция и человек: социально-психологический аспект /Отв. ред. П.В. Волобуев. М., 1996. С. 115–141; Вронский О.Г. Государственная власть России и крестьянская община в годы «великих потрясений» (1905–1917). М., 2000. С. 16.

7 См. напр.: Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть /Отв. ред. В.Ю.Черняев. СПб., 1994. С. 64; Бердинских В.А. Крестьянская цивилизация в России. М., 2001. С. 387–394; Менталитет и аграрное развитие России. С. 367–368, 383; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII–начало XX в.): В 2 т. СПб., 1999. Т. II. С. 239; Поршнева О.С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 — март 1918 г.). Екатеринбург, 2000. С. 141; Такер Р.С. Политическая культура и лидерство в Советской России: От Ленина до Горбачева //США — экономика, политика, идеология. 1990. N 1, с. 81. N 6, с. 68; Телицын В.Л. Октябрь 1917 г. и крестьянство: поведенческий императив и хозяйственная обусловленность. //1917 год в судьбах России и мира. Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 148; Шишкин В.А. Власть. Политика. Экономика. Послереволюционная Россия. (1917–1928 гг.). СПб., 1997. С. 52–87; Figes O., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven and L., 1999. P. 72; Hammer D.P. The USSR: The Politics of Oligarchy. Boulder and L., 1986. P. 33–34; Keep J. Foreword //Raeff M. Understanding the Imperial Russia: State and Society in the Old Regime. N.Y., 1984. P. IX; McDaniel T. Autocracy, capitalism and revolution in Russia. Berkeley etc., 1988; Pfeiler W. Historische Rahmenbedingungen der russischen politischen Kultur //Russland auf dem Weg zur Demokratie?: Politik und Parteien in der Russischen Federation. Paderborn e.a., 1993. S. 13–42; Tucker R.C. Culture, Political Culture and Communist Society //Political Science Quarterly. N.Y., 1973. Vol. 88. N 2. P. 186; Timmermann H. Was erwar et Europa von Russland //Russland und Deutschland — Nachbarn in Europa. Baden-Baden, 1992. S. 191–218; Voegelin E. Die neue Wissenschaft der Politik: Eine Einfuhrung. Munchen, 1959; White S. Political Culture and Soviet Politics. P. IX, 64–65; White S. The Bolshevik poster. New Haven and L., 1988. P. 5–7.

8 См.: Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире: Хрестоматия /Сост. Т.Шанин. М., 1992.

9 Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 2000. С.154.

10 Милоголова И.Н. Престиж органов сельской власти в массовом сознании пореформенного крестьянства (на материале Владимирской губернии) //Менталитет и аграрное развитие России. С. 83. Автор статьи основывается на материалах Этнографического бюро князя В.Н.Тенишева.

11 Даль В.И. Пословицы русского народа. С. 151–152.

12 Ср.: Вебер М. Политика как призвание и профессия //В его кн.: Избранные произведения. М., 1990. С. 646–647; см. также: Вебер М. Основные социологические понятия //Там же. С. 639–640.

13 Даль В.И. Пословицы русского народа. С. 152.

14 Шустов К.Б. Жалобы и прошения как источник по истории политического сознания крестьян Западной Сибири второй половины XIX в. //Сибирское источниковедение и археография. Новосибирск, 1980. С. 112.

15 Кавтарадзе Г.А. Жалобы крестьян первой половины XIX в. как исторический источник для изучения их социальных требований //Вестник ЛГУ: История. Язык. Литература. 1968. № 20. Вып. 4. С. 59–60; Он же. К истории крестьянского самосознания периода реформы 1861 г. //Вестник ЛГУ. 1969. № 14. Вып. 3. С. 57; ПСЗ-I. Т. 38. №29328. С. 794–796.

16 Даль В.И. Пословицы русского народа. С. 151–152. Ср.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 249–250.

17 См.: Фроянов И.Я. Предисловие //Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 11.

18 См.: Кабытов П.С., Козлов В.А., Литвак Б.Г. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. С. 56.

19 Фаресов А.И. Мужики и начальство. СПб., 1906. С. 206–207, 243.

20 Астырев Н.М. В волостных писарях: Очерки крестьянского самоуправления. М., 1896. С. 30–31.

21 Маслов С.С. Мирской человек: Из жизни современной крестьянской интеллигенции. М., 1916. С. 26. Холодное отношение к чиновничеству вообще характерно для традиционного общества. Например, Ф.Дж. Бейли пишет о крестьянстве Индии: «Жульничество, обман со стороны правительственных служб обосновывается тем, что вас обманывают работающие там чиновники. Подобные представления порою бывают настолько укоренившимися, что даже доброжелательное поведение, в котором отсутствуют черты использования, эксплуатации, интерпретируется как лицемерие, как маска, под которой скрыт определенный интерес; и тогда все кони превращаются в троянских». Бэйли Ф.Дж. Представления крестьян о плохой жизни //Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. С. 212.

22 Фирсов Б.М., Киселева И.Г. Структуры повседневной жизни русских крестьян конца XIX века //Социологические исследования. 1992. № 4. С. 12.

23 Русанов Н.С. (Кудрин Н.Е.) Двадцать пять лет спустя. С. 176–177.

24 Описанное ниже устройство в основных своих чертах было введено у государственных и удельных крестьян в 1837–1843 гг. Этот опыт учитывался при реформе 1861 г.

25 См.: Высочайше утвержденное Общее Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости. 19 февраля 1861 г. //ПСЗ-II. Т. 36. №36657. С. 147–157; «Временные правила о волостных судах», 1889 г. //ПСЗ-III. Т. 9. №6196. С. 528–532; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С. 227–229.

26 Мещерский В.П. Еще о волостных судах //Русский вестник. 1864 г. Т. 51. С. 779; Зырянов П.Н. Крестьянская община Европейской России… С. 29.

27 Коновалов И.А. Очерки современной деревни. Дневник агитатора. СПб., 1913. С. 91.

28 Матвеев С.И. Из жизни современного крестьянского «мира». (В волостных старшинах.) //Русское богатство. 1913. № 9. С. 136–142; № 10. С. 148–163.

29 Матвеев С.И. В волостных старшинах //Русское богатство. 1912. № 2. С. 94.

30 Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом: К вопросу о пересмотре законоположения о крестьянах. СПб., 1902. С. 105–106.

31 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 59–62, 67.

32 Матвеев С.И. В волостных старшинах. №2. С. 76–77.

33 ГАВО, ф. 794, оп. 28, д. 471, л. 6; Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 2. С. 84.

34 Богаевский П.М. Заметки о юридическом быте крестьян… С. 28.

35 Оршанский И.Г. Исследования по обычному праву. СПб., 1879. С. 124–125.

36 ГАВО (Государственный архив Владимирской области), ф. 204, оп. 3, д. 676, л. 1–1об.; ф. 213, оп. 2, д. 373, л. 30–30об.; ф. 794, оп. 28, д. 708, л. 30–30об.

37 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 195–196.

38 ГАВО, ф. 794, оп. 28, д. 471, л. 10–10об., 17–17об.; д. 751, л. 1–1об., 8–10; д. 708, л. 35–35об.

39 Милоголова И.Н. Престиж органов сельской власти в массовом сознании пореформенного крестьянства. С. 84.

40 ЦГИА СПб. (Центральный государственный исторический архив С.-Петербурга), ф. 981, оп. 3, д. 46, л. 1–1об., 3об.

41 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 96.

42 ПСЗ-II. Т. 36. №36657. С. 152–155. Некоторые авторы возводят историю возникновения волостных властей к временам св. княгини Ольги. Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом. С. 79–83.

43 Матвеев С.И. В волостных старшинах, № 2, с. 93. По предположению П.Н.Зырянова, в воспоминаниях речь идет о Ставропольском уезде Самарской губернии. Зырянов П.Н. Крестьянская община Европейской России... С. 23–24.

44 Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 5. С. 179. По данным Этнографического бюро Тенишева, многие разделы и имущественные споры часто улаживались при содействии волостного старшины без участия суда. Тенишев В.В. Административное положение русского крестьянина: Своды данных, добытых этнографическими материалами покойного князя В.Н.Тенишева. СПб., 1908. С. 47.

45 Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом. С. 111.

46 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 313.

47 Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 2. С. 99.

48 Там же. С. 99–101.

49 См. напр.: ГАВО, ф. 794, оп. 1, д. 6188, л. 2.

50 ЦГА СПб. (Центральный государственный архив С.-Петербурга), ф. 333, оп. 1, д. 8, л. 32; Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 51; Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 2. С. 77–78; Миронов Б.Н. Социальная история России… Т. I. С. 466.

51 РГИА (Российский государственный исторический архив), ф. 1278, оп. 5, д. 1205, л. 203–204об.

52 Русанов Н.С. Двадцать пять лет спустя. С. 45–46.

53 Дьяченко Н.К. Записки волостного старшины Бессарабской губернии. Одесса, [1909].

54 Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 5. С. 185.

55 ПСЗ-II. Т. 36. №36657. С. 155.

56 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 135.

57 Оршанский И.Г. Исследования по обычному праву. С. 31; Богаевский П.М. Заметки о юридическом быте крестьян... С. 27; Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 68–71, 134.

58 В.В.Тенишев в своей работе об административном положении русских крестьян приходит к выводу, что грамотность волостного старшины была обратно пропорцианальна его зависимости от волостного писаря. Тенишев В.В. Административное положение русского крестьянина. С. 48.

59 Старый владимирец. 27 марта 1914 г. № 69. С. 3.

60 Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом. С. 111. Данные Этнографического бюро Тенишева подтверждают повсеместное распространение злоупотреблений волостных писарей. Тенишев В.В. Административное положение русского крестьянина. С. 48.

61 РГИА, ф. 1412, оп. 251, д. 8, л. 2–4об.

62 Толстой А.Н. Хождение по мукам. Сестры //Собр. соч.: В 10 т. Т. 5. М., 1983. С. 76.

63 Миронов Б.Н. Социальная история России… Т. I. С. 164–165.

64 Старый владимирец. 28 Января 1914 г. № 22. С. 3.

65 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 82–88.

66 ГАВО, ф. 793, оп. 1, д. 6441, л. 8–8об.; ЦГА СПб., ф. 8309, оп. 1, д. 24, л. 56; Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 8, 15, 48. В январе 1917 г. в Лодейнопольском уезде Олонецкой губ. волостному писарю было назначено годовое жалование в 1200 р., кроме того, 401 р. выделялись «на наем помощника и канцелярские принадлежности». ЦГА СПб., ф. 333, оп. 1, д. 8, л. 32.

67 ГАВО, ф. 204, оп. 3, д. 594.

68 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 134.

69 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1219, л. 30–32.

70 Подробнее см.: Тутолмин С.Н. Российский крестьянин в сельской и волостной администрации: борьба за власть и за освобождение от нее (начало XX в.) //Нестор: Ежеквартальный журнал истории и культуры России и Восточной Европы. Технология власти. № 7. СПб., 2005. С. 264–279.

71 Бакулин В.И. Стихийно-анархический компонент событий 1917 г. в Вятской губернии //1917 год в судьбах России и мира. Октябрьская революция... С. 83–84; Казаков А.Н. Воспоминания крестьянина А.Н.Казакова //1917 год в деревне. С. 131; Тюкавкин В.Г., Щагин Э.М. Крестьянство России в период трех революций. М., 1987. С. 146.

72 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1219, л. 19–19об.

73 Бакулин В.И. Стихийно-анархический компонент событий 1917 г. С. 85.

74 С.И.Дегтев и в советской системе сельского управления находит черты прежней власти: большинство сельсоветов в середине 1920-х гг. никакой постоянной работы не вели, посещаемость их крестьянами была редкая, т.к. каждый член имел свое хозяйство. «В результате вся работа по сельсовету ложилась на председателя, выполнявшего, по существу, обязанности сельского старосты. Сельсовет в целом нередко заменялся крестьянским сходом, обсуждавшим важнейшие общественные дела». (Дегтев С.И. Крестьянство и формирование низовых властных структур деревни в 20 гг. //Власть и общественные организации в России в первой трети XX столетия. М., 1993. С. 143).

75 Или потомственные дворяне, с высшим образованием; или три года служившие в крестьянских органах. Принимался во внимание также и имущественный ценз. См.: «Положение о земских участковых начальниках». 1889 г. §6 //ПСЗ-III. Т. 9. № 6196. С. 511.

76 Семенов С.Т. Двадцать пять лет в деревне. Пг., 1915, С. 86.

77 Матвеев С.И. В волостных старшинах. № 2. С. 78.

78 Дьяченко Н.К. Записки волостного старшины… С. 1–2.

79 Матвеев С.И. Из жизни современного крестьянского «мира». № 9. С. 126–127.

80 Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом. С. 37.

81 Русанов Н.С. Двадцать пять лет спустя. С. 61–63; Матвеев С.И. В волостных старшинах. №2. С. 79–82.

82 Тихомиров Л.А. Тени прошлого. М., 2000. С. 674–676.

83 Милоголова И.Н. Престиж органов сельской власти в массовом сознании пореформенного крестьянства. С. 83; Фирсов Б.М., Киселева И.Г. Структуры повседневной жизни русских крестьян... С. 12; Фаресов А.И. Мужики и начальство. С. 239; Дедюлин С.А. Крестьянское самоуправление в связи с дворянским вопросом. С. 30, 38; Семенов С.Т. Двадцать пять лет в деревне. С. 93–95.

84 Тенишев В.В. Административное положение русского крестьянина. С. 71.

85 Астырев Н.М. В волостных писарях. С. 44.

86 ЦГИА СПб., ф. 258, оп. 22, дд. 67, 157, 245, 788, 1178, 1217; оп. 23, д. 12.

87 Положение о земских начальниках. 1889 г. §69-103 //ПСЗ-III. Т. 9. № 6196. С. 517–521.

88 Вельский В. (Кирьяков В.В.) Выбитые на хутора. Землеустроители и народ: Картинки землеустройства. М., 1912. С. 133.

89 Положение о земских начальниках. 1889 г. § 104–131 //ПСЗ-III. Т. 9. № 6196. С. 521–523; Ерошкин Н.П. Указ. соч. С. 229.

90 ЦГИА СПб., ф. 258, оп. 22, д. 534, л. 4; д. 659; д. 1076, л. 2об.; оп. 27, д. 290, л. 1об.

91 РГИА, ф. 1291, оп. 54, 1914 г., д. 78, л. 1–1об., 18–18об.

92 РГИА, ф. 1291, оп. 65, 1914 г., д. 7, л. 7об.

93 РГИА, ф. 1291, оп. 54, 1914 г., д. 78, л. 14, 76об., 109об.

94 Подробнее см.: Тутолмин С.Н. Представления российских крестьян о коронной администрации в 1914 — начале 1917 г.: смена парадигмы или сохранение традиций? //Нестор: Журнал истории и культуры России и Восточной Европы. Смена парадигм: современная русистика. № 11. СПб., 2007. С. 186–215.

95 Фаресов А.И. Мужики и начальство. С. 206–207.

96 Там же. С. 218–219.

97 Гусев С.С. После «смущения». (Деревенские впечатления.) //Исторический вестник. 1911 г. Т. 126. № 10. С. 192.

98 Матвеев С.И. Из жизни современного крестьянского «мира». № 9. С. 116–117.

99 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1205, л. 19–19об.; д. 1192, л. 50–50об.; д. 1205, л. 237–238об.

100 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1198, л. 301–301об.; д. 1200, л. 228–229об.

101 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1203, л. 371–371об.; д. 1192, л. 49–49об., 152об.–153; д. 1200, л. 159–159об.

102 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1194, л. 45–46.; д. 1201, л. 410–410об.; д. 1192, л. 49об.

103 РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1200, л. 363; д. 1205, л. 186–186а-об.

104 Становление российского парламентаризма начала XX в. /Ред. Н.Б.Селунская. М., 1996. C. 64–65; White S. Political Culture and Soviet Politics. L., 1979. P. 32–33.

105 Подробнее см.: Тутолмин С.Н. Государственная Дума в политической культуре российских крестьян 1914 — нач. 1917 гг. (по жалобам и прошениям, поданным в Думу) //КЛИО. 2003. № 2 (21). С. 132–139.

106 Бородкин Л.И., Кирьянов И.К. Структура политического сознания крестьянства в годы первой русской революции: Опыт применения контент-анализа и ЭВМ на материалах уральских губерний //Математические методы изучения массовых источников: Сб. науч. трудов. М., 1989. С. 137.

107 Рындзюнский П.Г. Российское самодержавие и его классовые основы. (1861–1904 гг.) //История СССР. 1977. №2. С. 47–48. См. также: Сахаров А.Н. Исторические факторы образования русского абсолютизма //История СССР. 1971. № 1. С. 116–117; Прусс А.П. Советская историография идеологии пореформенного крестьянства //Из истории общественно-политической мысли России XIX в.: Межвузовский сб. науч. трудов. М., 1985. С. 94–96.

108 Фроянов И.Я. Предисловие //Дом Романовых в истории России. С. 13.

109 Миронов Б.Н. Социальная история России... Т. II. С. 134.

110 Казанский П.Е. Власть Всероссийского Императора. М., 1999. С. 336–395; Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. С. 247–254 и др. Разобщение верховной власти и народа Л.А.Тихомиров считает одной из главных бед русской государственности. Там же. С. 388–394.

111 Пресняков А.Е. Московское царство. Пг., 1918. С. 135.

112 Миронов Б.Н. Социальная история России... Т. II. С. 152–153; Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994. С. 54. См. также: McDaniel T. Autocracy, modernization and revolution in Russia and Iran. Princeton university press, 1993. P. 49–50. Интересно мнение Р.Уортмана, полагающего, что идея «народного самодержавия» как новый «политический миф» вошла в противоречие с «политическим ритуалом», т.е. с институциональными традициями, которые с петровских времен являлись европоцентристскими. Уортман Р. Николай II и образ самодержавия //Реформы или революция? Россия 1861–1917 гг.: Материалы международного коллоквиума историков /Отв. ред.: В.С. Дякин. СПб., 1992. С. 18–29. См. также: Wortman R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol.1: From Peter the Great to the Death of Nicolas I. Princeton, 1994.

113 Куликов С.В. Высшая бюрократия России в годы Первой мировой войны (июль 1914 — февраль 1917). Диссертация … канд. ист. наук. СПб., 1999, с. 35–40, 55–56, 72–75, 77, 80–82. См. также: Андреева Л.А. Религия и власть в России: Религиозные и квазирелигиозные доктрины как способ легитимизации политической власти в России. М., 2001. С. 216–217; Уортман Р. Николай II и образ самодержавия. С. 21; McDaniel T. Autocracy, modernization and revolution in Russia and Iran. P. 49.

114 Казанский П.Е. Власть Всероссийского Императора. С. 365–395. О термине «священный» применительно к царю см.: Там же. С. 367–369 и далее.

115 Асмус В., протоиерей. Господи, спаси Царя (Пс.19:10): молитва о Царе в православном богослужении //Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского богословского института: Материалы. М., 2000. С. 97–107; Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб., 2001. С. 56–79. См. также: Панихидная роспись по в Бозе почивающих Императорех и Императрицах, Царех и Царицах и прочих Высочайших лицах. СПб., 1897.

116 См. об этом: Казанский П.Е. Власть Всероссийского Императора. С. 360.

117 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. С. 97–98, 250.

118 Миронов Б.Н. Социальная история России… Т. II. С. 117–118.

119 Филарет (Дроздов), митрополит. Государственное учение Филарета, митрополита Московского. СПб., 1993. С. 21.

120 Гордон А.В. Хозяйствование на земле — основа крестьянского мировосприятия //Менталитет и аграрное развитие России. С. 62; Данилов В.П., Данилова Л.В. Крестьянская ментальность и община. С. 35; Живов В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России //Языки культуры и проблемы переводимости /Ред. Б.А.Успенский. М., 1987. С. 59.

121 Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв.: Автореферат дисс. … доктора ист. наук. Л., 1966. С. 8–9. См. также: Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. М., 1967; Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. XIX век. М., 1978.

122 Демидова Р.Г., Демидова А.С. Появление самозванцев с царским именем в Воронежской губернии во второй половине XVII века //Крестьяне и власть. С. 11–12.

123 Тихомиров Л.А. Тени прошлого. С. 284–285.

124 Кирьянов Ю.И. Крестьянство Екатеринославской губернии в годы Первой мировой войны (1914–1916). Материалы к майской сессии 1960 г. М., 1960. С. 26, 28–29.

(30 июля 2008 г.)


Читать комментарии ( 9 )

 (10.05.13 14:04)
Это к последнему сообщению, почитайте, вы путаете земских начальников и земцев!
 (10.05.13 14:04)
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B5%D0%BC%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%BD%D0%B0%D1%87%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA
Андрей (09.02.10 22:44)
Автор высказывает оригинальную точку зрения на российское крестьянство. Что касается земских начальников, то их деятельность объективно способствовала развитю крестьянства. Земские начальники являлись заведующими начальными училищами участка, обеспечивали проведение противоэпидемилогической работы, отвечали за санитарное состояние деревень, контролировали хлебозапасные магазины, в неурожайные годы осуществляли благотворительную помощь крестьянам и т.п.
Artem (17.08.09 19:07)
Спасибо. Как и всегда - отличный пост!
Alexei (27.07.09 14:51)
Да. Великоленый пост. Добавил в мемори.
Timur (21.07.09 04:52)
Если это не секрет, откуда вы родом? Уж очень вы на украинца похожи :)
TuPack (08.06.09 15:11)
В точку! Да и во многом с вами согласен.
breabedueva (13.05.09 06:49)
Замечательный пост. Да и вообще хорошо пишите. Вот некоторым это дано, а некоторым (например, таким как Фриц) - нет. Продолжайте в том же духе.

Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов