19 мая 2019 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Максим АТЯКШЕВ
Серп и молот под крестом, или Можно ли соединить христианство с социализмом?
К 90-летию Октябрьской революции в России

Атякшев Максим Валерьевич — публицист

I.

7 ноября 2007 года исполнилось 90 лет Октябрьской революции в России. Этот юбилей — достойный повод оглянуться назад и спросить себя, чем же был для России советский период ее истории — величайшим взлетом или же величайшим провалом. Был ли Советский Союз «каторжной империей» (И. Солоневич)1, или же справедливым «обществом без разделения на избранных и отверженных» (в потенции, — М.А.) (С. Кара-Мурза)2 ? Первое определение вполне справедливо по отношению к первой половине существования СССР, к периоду «военного коммунизма» и сталинской эпохе. Но была ли эта «каторжная империя» лишь «родовыми муками»3, «детской болезнью» системы, одним из этапов ее развития на пути к «светлому будущему», «без деления на избранных и отверженных», или же советский строй не мог быть иным и пал именно от невозможности ни оставаться «каторжной империей», ни эволюционировать во что-либо принципиально иное4 ?

Мы не случайно подняли этот вопрос на страницах «Имперского Возрождения» — некоторые современные защитники советской системы утверждают, что она-де могла, соединив социализм с православным христианством и традициями русского народа, эволюционировать в русскую православно-социалистическую империю5 . В качестве прецедента указывают на Сталина, восстановившего в годы войны институт патриаршества6 . Но действительно ли такое возможно? И что могло бы послужить основой для такого сближения социализма с христианством?

Мы оставим в стороне чисто практический вопрос о том, как именно могла конкретная советская система превратиться в новую православную имперско-социалистическую государственность. Современный российский публицист Максим Калашников, горячо отстаивающий эту идею, не говорит, однако, ничего конкретного о том, как она могла бы воплотиться в жизнь. Нам такая возможность кажется крайне маловероятной, учитывая всю глубину падения советского правящего слоя и его упорное нежелание расставаться с властью, которые сам Калашников не только не отрицает, но и бранит при любом случае7 . Мы же займемся вопросом о принципиальной возможности такого соединения и подвергнем анализу основные принципы социалистического учения. А заодно и постараемся разрешить поставленный выше вопрос о судьбе советского строя и его элиты.

II.

Прежде всего, однако, необходимо прояснить, что мы имеем в виду, когда говорим о социализме. «Советский энциклопедический словарь» 1989 г. издания определяет его как «первую, или низшую, фазу коммунизма», и далее разражается официозной патетикой: «Социализм — это общество, на знамени которого начертано: “Все во имя человека, все для блага человека”» и далее в том же духе, многословно и неясно. О коммунизме же, первой стадией которого будто бы является социализм, сказано цитатой из Программы КПСС 1986 г. (с. 22) — это-де есть «бесклассовый общественный строй с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством всех членов общества» и т.п. «Новый энциклопедический словарь» 2002 года издания говорит о социализме как об «учениях, в которых в качестве цели и идеала выдвигается осуществление принципов социальной справедливости, свободы и равенства», а также как об «общественном строе, воплощающем эти принципы». Опять же довольно расплывчатое объяснение. Наконец, Интернет-энциклопедия «Википедия»8 указывает нам на отсутствие частной собственности на средства производства как на главный признак социализма во всех его разнообразных проявлениях. Этот же ответ дает нам и этимология — само слово «социализм» происходит от латинского socium — общество и, соответственно, socialis — общественный. Что касается равенства, свободы и прочего, то эти идеи не являются исключительной собственностью социалистов — так, равенство людей признают «буржуазные» либералы, вроде Карла Поппера9 , и не признают разного рода национал-социалисты.

Итак, говоря о социализме, имеют в виду общество без частной собственности на средства производства. В Советском Союзе попытка создать такое общество не удалась. Но было ли это случайностью, или же иначе и быть не могло?

III.

А чем, собственно, так не устраивает социалистов частная собственность? Дело в том, что она сплошь и рядом является источником раздоров между людьми, питательной средой для человеческого эгоизма и своекорыстия10 . И действительно, сколько было и есть между людьми ссор, тяжб, даже войн из-за собственности! Чувство собственника, заявляющее: «Это мое, а не твое!», может довести и очень часто доводит человека до опасных крайностей, до изощренного человеконенавистничества — на что только не идут люди, чтобы защитить от посягательств свое имущество или прибрать к рукам чужое! Но будет ли лучше, если отменить частную собственность?

На первый взгляд — да. Если все общее, то нет ни твоего, ни моего имущества, все принадлежит всем — кому завидовать, к чьему имуществу тянуть жадные руки? Все общее — т.е. и твое тоже, пользуйся на здоровье! И, в конце концов, разве мир и все, что в нем, не принадлежит всем? Что мы можем считать своей неотъемлемой собственностью? Из материальных вещей — ничего, даже наше собственное тело, любой части которого мы можем очень легко лишиться. Не глупо ли при этом говорить о какой-то частной собственности?

И, более того, не будет ли общество без частной собственности — Царством Божиим на земле? Если все будет общим — исчезнут раздоры и зависть, злодейства и войны и установится, как по Писанию, «на земли мир, в человецех благоволение». А если даже земного рая и не получится — социалистическое общество все равно будет более единым, сплоченным и цельным, чем «буржуазное». Разве не так?

После краха коммунистического режима в СССР подобные представления выглядят, конечно, розовой утопией, которую могут принимать всерьез только дети да дураки. Но разве из того, что воплотить идею в жизнь не удалось, непременно следует, что она утопична и не годится для практического применения? Это еще нужно доказать.

И были те, кто это доказывал. Это, например, такие видные русские мыслители-эмигранты, как И.А. Ильин11 и Б.П. Вышеславцев12 . Но об их исследованиях нужно писать отдельную работу. Сейчас же нас интересует вопрос о том, откуда вообще берется в людях стремление к частной собственности.

IV.

Начать следует с определения, что такое частная собственность. Тот же «Новый энциклопедический словарь» обозначает ее как «форму собственности, означающую абсолютное, защищенное законом право гражданина или юридического лица на конкретное имущество». Выражение «абсолютное право на имущество» изрядно отдает эгоизмом — оно подразумевает, в том числе, право ни с кем этим имуществом не делиться. Бесспорно, такое обращение со своим имуществом крайне неэтично. Но следует ли заставлять людей делиться, как требовали радикальные социалисты, вроде большевиков («грабь награбленное» и т.д.)?

Стремление к собственности и абсолютному праву на нее, абсолютному господству над ней, бесспорно, есть проявление эгоизма, Но так ли уж безусловно плох эгоизм? И, опять-таки, что это такое? Это стремление человека к своему личному благу. Это стремление диктуется инстинктом самосохранения и свойственно всем живым существам. И оно является главным мотивом всех действий каждого живого существа, в том числе и человека. Человеческий эгоизм в самой глубокой своей сути остается неизменным, вне зависимости от духовного или интеллектуального уровня человека — это все то же стремления к личному благу. Но понимание блага может очень сильно варьироваться, и чем выше это понимание, тем более высокие в духовном отношении формы принимает эгоизм. Альтруизм13, стремление к нравственному совершенству, спасению души и вечной жизни в раю, в единении с Богом — суть высочайшие формы стремления к личному благу; безграничное властолюбие и беспринципность тиранов — нижайшие. Но по сути своей это стремление остается неизменным.

Итак, эгоизм как инстинктивное стремление к личному благу сам по себе этически нейтрален и получает знак «плюс» или «минус» в зависимости от того, что данный человек считает для себя благом и какими путями он хочет его добиваться. То же самое можно сказать и о стремлении к собственности — одном из проявлений эгоизма.

Стремление к собственности, т.е. к господству над вещами, точно так же, как и человеку, свойственно многим животным, причем наиболее высокоразвитым, — большинство птиц и зверей имеют свою территорию, которую они защищают от конкурентов. Это не жадность, а вполне естественное стремление обеспечить себя достаточными средствами к существованию, диктуемое все тем же основным инстинктом самосохранения. Будучи одним из проявлений эгоизма, оно неустранимо, но, как и эгоизм, вполне поддается воспитанию. Духовно высшая форма отношения к собственности — отказ от нее, как у христианских аскетов, йогов и философов-киников, но подавляющему большинству людей это недоступно, и потому их задача — научиться правильно владеть своей собственностью, т.е. относиться к ней именно по-хозяйски, а не по-рабски.

Скупость, алчность и мотовство, — три главных порока, связанных с собственностью, — суть как раз проявления именно рабского отношения к ней. Если алчности и скупости обычно бывают подвержены люди, которым богатство досталось тяжким трудом (впрочем, алчность легко уживается и с мотовством), то мотовству обычно предаются вдруг разбогатевшие наследники суровых отцов, те, кто раньше не мог лишний раз сходить в кино без того, чтобы не получить нагоняй за растрату, а потом вдруг разом получили возможность делать с деньгами все, что угодно. Первые ценят свое имущество слишком высоко и превращаются в его рабов, вторые вовсе его не ценят и становятся сперва рабами своих прихотей, потом — своих кредиторов.

Расчетливость же и щедрость — проявления именно хозяйского отношения к собственности, они свойственны людям, которые относятся к своему имуществу именно как к своему имуществу, а не как к чужому, ничейному или же как к идолу, требующему регулярных и обильных жертв. Такой человек будет беречь свое имущество и не станет тратить его по пустякам, но и не побоится поделиться с нуждающимся, внести свою лепту в общее дело. Такой человек не будет и захватывать чужое имущество — уважая себя (а без самоуважения вряд ли можно не впасть в рабское настроение), он будет уважать и других и их право. Наконец, такой человек сможет однажды отказаться от своей собственности, уйдя в монастырь и раздав свое имущество бедным, если, конечно, дух его будет достаточно высок для этого поступка.

Таким образом, при разумном, хозяйском отношении к собственности она не только не является причиной раздоров между людьми, но, напротив, становится важным средством для взаимопомощи и укрепления солидарности между людьми. Но такое отношение невозможно, если человек не будет твердо уверен в своих правах на имущество, — это должно быть не простое фактическое обладание, но «абсолютное, подтвержденное законом право» на него, т.е. частная собственность.

V.

Почему? Потому, что быть действительно щедрым можно только за свой собственный счет, щедрость за счет чужого добра — это растрата. Не ощущая себя полноправным хозяином вещи, трудно употреблять ее с наибольшей пользой для себя и для других. Трудно заботиться о вещах, бережно к ним относиться, улучшать их — одним словом, по-хозяйски к ним относиться, не будучи уверенным в том, что эти вещи не могут быть у вас безнаказанно отняты в любой момент, или же в том, что вы вольны распоряжаться продуктами своего труда по своему усмотрению. Не будет такой уверенности — не будет и инициативного, творческого труда, заботливого отношения к имуществу, не будет и щедрости. Будут, конечно, исключения, но как общее правило — те, кто уже станет жертвами вышеуказанных опасностей, будут кое-как, спустя рукава, работать на своих эксплуататоров, втайне ненавидя их и строя им гадости исподтишка — так работают люди в концлагере или на оккупированной врагом территории. Те же, кто будет жить в постоянном ожидании опасности, станут «ловить момент» и вести хищническое хозяйство — побольше навару здесь и сейчас, а там — хоть трава не расти. Именно так хозяйствовали нэпманы в Советской России 20-х годов.

При наличии же частной собственности человека вполне можно научить разумному и хозяйскому отношению к ней, которое мы уже охарактеризовали выше. И чем больше в обществе частных собственников, тем лучше, лучше всего, чтобы хозяйственно несамостоятельных людей, пролетариев, не было вообще. От пролетария нет особого смысла ожидать усердного, инициативного и творческого труда — хорошо, если он будет делать, что должен. Каждый пролетарий — это потенциальный источник общественной опасности, потому что, не имея своей собственности, не научившись ею владеть, он не умеет уважать и чужой. Относясь с прохладцей к своей работе, которая для него не «моя работа», а «работа, которую я делаю», он не умеет уважать чужой труд. Не знаем, легче ли зависти и злобе угнездиться в его душе, чем в душе хозяйственно самостоятельного человека, но уж побудить его излить эти зависть и злобу вовне, несомненно, легче. Бунты и революции творятся в основном именно руками пролетариев всех сортов — разорившихся крестьян, батраков, неквалифицированных рабочих, безработных и преступников. И спасение от этого — в превращении работников в собственников, например, путем организации предприятия как акционерного общества, где работники являются акционерами14, в ликвидации безработицы — одним словом, в превращении пролетариев в хозяйственно самостоятельных людей. Небольшая постоянно существующая безработица часто представляется экономически выгодной, но не нужно забывать, что она является социально опасной.

Конечно, для того, чтобы воспитать в людях разумное отношение к собственности, мало превратить их всех в собственников. Для этого нужно очень много труда, и прежде всего — в каждой семье, в каждой школе. Но если человек не будет чувствовать себя собственником, то весь этот труд пропадет даром — все поучения родителей, учителей, проповеди священников и лекции философов останутся пустым звуком для того, кто не понимает, о чем речь. Заповеди «не укради» и «не пожелай чужого» непонятны и смешны тому, кто не имеет ничего своего — ему в таком случае останется только умереть. Конечно, наделение всех людей частной собственностью не исцелит общество разом от всех бед, но по крайней мере создаст основу для его здорового развития.

И это было понятно людям очень давно: так, знаменитые реформы Солона в Афинах в 594 г. до Р.Х. имели своей целью именно предотвратить окончательный распад общества на богатую аристократическую верхушку, в руках которой были все богатства страны, и массу неимущих, обращенных за долги в рабство этой верхушке. Солон списал все долги крестьян и горожан аристократам, возвратил им отнятую за эти же долги землю, отменил долговую кабалу и выкупил из рабства проданных за неуплату долгов, а самое главное — серьезно ограничил власть и влияние аристократии, возродив народное собрание, создав суд присяжных и новый властный орган — Совет Четырехсот. Его заслуги не были оценены по достоинству современниками — аристократам не нравилась утрата былого могущества, демос же хотел окончательно извести знатных людей и отнять у них всю землю15 . Солон же хотел установить в государстве гражданский мир, не позволяя ни аристократам разорять и порабощать народ, ни народу — губить культурную и экономическую элиту общества. И главное дело было сделано — несмотря на все нападки современников и неумение потомков воспользоваться плодами реформ, Солон спас афинское государство от крушения, явив такое изумительно глубокое понимание общественного блага, какое редко встречается в истории, а уж особенно в истории Древней Греции, наполненной кровавой борьбой между аристократией и демосом.

Ту же цель преследовал и другой, может быть, не менее великий, но неудавшийся и еще более, чем Солон, неоцененный реформатор античности — Тиберий Гракх16 со своим законом о земельном максимуме. Как и Солон, он понимал то, чего не понимали его современники — опасность, которую несет собой превращение массы народа в пролетариат. За это непонимание Рим поплатился гражданскими войнами — как в последнее столетие Республики, так и во времена Империи, когда любой честолюбец находил себе толпы приверженцев среди разорившихся и опустившихся римских граждан, охотно шедших под его знамена, — им нечего было терять, но при удачном для них исходе мятежа они могли приобрести все.

И здесь, возвращаясь от античных времен к новейшей эпохе, вспомним о столь ненавистном социалистам вообще и марксистам в особенности империализме — монополистическом капитализме. Стремление к монополии, к доминированию на рынке, а в идеале — к абсолютному господству на нем, это явление того же порядка, что и жажда афинских аристократов или римских богачей прибрать к рукам всю землю, до которой только можно дотянуться. И оно чревато теми же последствиями — пролетаризацией народа и превращением его в удобное орудие всевозможных честолюбцев и демагогов, а в конечном итоге — социальной революцией17. И в качестве спасения от этого зла социалисты и коммунисты предлагают общественную собственность на средства производства. Казалось бы, при таком устройстве общества люди должны работать особенно хорошо, активно и творчески — ведь все принадлежит не каким-то буржуям, но им самим, и работают они на себя. Опыт Советского Союза, особенно последних десятилетий его существования, не подтверждает, однако, этих ожиданий. В чем же причина этого?

VI.

Что значит общенародная собственность на средства производства? Все принадлежит всем — земля крестьянам, заводы рабочим и т.п. Но при этом — все общее, а не «мое» и не «твое», частной собственности нет. Владельцами средств производства являются все, весь народ — и ни один конкретный человек. Казалось бы, зачем еще нужны какие-то конкретные собственники? Раз все общее — все должны заботиться о средствах производства (о земле, заводах и пр.), ведь тем самым они заботятся об общем благе, а стало быть, и о своем. А что получается на деле?

Если все считается принадлежащим всем, подавляющее большинство людей делают из этого вывод: «Вот пускай все обо всем и заботятся, а я буду свое дело делать!». Здесь действует инстинкт самосохранения, удерживающий всякое живое существо от действий не на благо себе. Общее, но никому конкретно не принадлежащее, воспринимается как ничье, о котором, конечно, кто-то должен заботиться, но почему именно я — это же не мое18 ?

Социалистические и коммунистические идеологи фатальным образом недооценили силу индивидуального человеческого эгоизма, сочтя его чем-то искусственным, наносным и потому преодолимым. А заодно — переоценили сознательность народных масс и мощь агитации, ожидая, что люди быстро поймут преимущества (мнимые. — М.А.) нового строя сами, а если не поймут, их легко будет в этом убедить, а на плохой конец, если попадется какой-нибудь упертый «отсталый элемент» — заставить, мол, стерпится — слюбится. А если не слюбится — так он, значит, закоренелый индивидуалист и собственник, злостный контрреволюционер, а то и вовсе «враг народа», для исправления таких можно устроить специальные заведения, вот вроде концлагерей.

В сущности, подобные идеи — это чистейшей воды волюнтаризм, вера в могущество человеческой воли, которой все по плечу и которая может одним решением заставить людей отказаться от тысячелетних «предрассудков», наступить на горло своему инстинкту и с завтрашнего утра начать совершенно иную жизнь. Некоторые исключительно волевые люди действительно способны на это, но большинству это недоступно. И это даже к лучшему — инстинкт нуждается не в подавлении, которое лишь уродует его, но в развитии и одухотворении, сублимации19 , он должен стать не соперником, но сотрудником человеческого разума и духа. А что же вышло у наших волюнтаристов-социалистов?

Даже если бы большевики действительно хотели установить в России настоящую общенародную собственность на средства производства, то очень скоро они обнаружили бы, что почти никто не хочет работать на всех — все хотят работать на свое благо. Что делать в этой ситуации? Одно из двух: либо позволить всем работать на себя, рассчитывая, что благоденствие множества отдельных людей приведет к благоденствию всего народа. (Но это же чистой воды капитализм! Стоило ли устраивать революцию, чтобы вернуться к тому, с чем боролись?) Есть и другой путь, который и был избран, — заставить людей работать на всеобщее благо, убеждая их, что они при этом работают и на себя. И самый эффективный способ добиться этого — объявить все средства производства собственностью государства и национализировать всю частную собственность. Тогда нельзя будет работать на себя, а не на общее благо, и все волей-неволей будут работать на благо общества. Общества? Или же государства? Ну, на этот случай есть идеологическое оправдание, что-де власть у нас народная и от народа неотделима, заботится только о благе общества и все ради него делает. Но это оправдание плохо помогало — люди все равно чувствовали, что работают не на общее, а стало быть, и на свое благо, а на государство, и видели, что именно государству, а не им, принадлежит все. Советское государство действительно было пролетарским — оно всех превратило или, по крайней мере, стремилось превратить в пролетариев.

Советский социализм был не чем иным, как тотальным, монополистическим государственным капитализмом, империализмом, т.е. тем, против чего боролся20. Но мог ли он вообще быть или стать чем-то иным?

VII.

Общественная собственность на средства производства — это, как мы уже убедились, утопия. Человек так устроен, что «общее, но не мое, не твое и не его» для него почти всегда равно «ничьему», о котором должны заботиться какие-то абстрактные «все», но не он. И государству, если оно не хочет восстановления старых форм собственности, волей-неволей приходится брать всю заботу о хозяйстве на себя. Это, как показывает советский опыт, не слишком эффективно: если для хозяина естественно относиться, скажем, к своему предприятию с любовью и заботой, то от государственного или муниципального администратора такого отношения ожидать не стоит — хорошо, если он будет добросовестно выполнять свои обязанности. Но этого часто недостаточно, а уж если администраторы пренебрегают своими обязанностями или злоупотребляют властью, как это тоже сплошь и рядом бывало в СССР и бывает в нынешней России… Поистине, нет смысла удивляться упадку хозяйства в нашей стране.

Но это — далеко не самая большая беда, проистекающая от перехода всего хозяйства страны в ведение государственной власти. Самая же большая беда в том, что тем самым власть получает громадные возможности для любых репрессий, любого произвола в отношении своих граждан, которые попадают в полную от него зависимость. И репрессии оказываются необходимы — социализм с его отсутствием частной собственности на средства производства есть, как мы постарались выше доказать, противоестественная утопия, которая хотя и может быть поначалу принята народом, но очень скоро разочарует его, и потому сможет удержаться только благодаря насилию21.

Но все же без социальной опоры никакой государственный строй существовать не может, и для строя, отрицающего частную собственность, такой опорой неизбежно становятся те, кто при старом режиме этой собственности не имел, т.е. всевозможные пролетарии, или, если угодно, люмпены. Кто был опорой большевиков? В городах — ВЧК, ряды которой с самого начала активно пополняли уголовники всех сортов, в деревне — комитеты бедноты (пресловутые комбеды). Чего хорошего можно ожидать от люмпенов? Не имея ничего своего, они не знают никакого уважения к чужому имуществу, ими сплошь и рядом движут зависть и мстительность. И потому, каковы бы ни были намерения руководителей революции, новая революционная власть неизбежно будет гораздо тяжелее для народа, чем прежняя.

И более того — вчерашние деклассированные элементы, придя к власти, быстро оценят те выгоды, которые она дает. Не имея привычки к самодисциплине, они быстро войдут во вкус красивой жизни и будут пользоваться властью исключительно для своего личного блага (все тот же неистребимый человеческий эгоизм!). И удержать их в узде можно будет только насилием и угрозой его применения, — не с этой ли целью Сталин стрелял в таких количествах «старых большевиков»? Но человеческий инстинкт нельзя уничтожить, тем более насилием. Видя, что террор не дает нужных результатов, социалистическое государство будет вынуждено идти на уступки «народной несознательности», выискивая для них всякие идеологические оправдания и сваливая вину за все беды на наиболее одиозных деятелей режима, к этому времени уже лишившихся власти22 или покойных23 . Но эти уступки станут началом конца системы, поскольку будут подрывать ее фундаментальные принципы. Мало-помалу эти принципы будут подорваны настолько, что превратятся в пустую формальность, система утратит самый смысл своего существования и через некоторое время придет к краху.

А человеческий эгоизм, стремление к своему благу, придавленное, но не уничтоженное, вырвется наружу с небывалой силой и в самых дикий формах, торопясь «наверстать упущенное». И вдалбливаемые в головы людей лозунги, вроде: «Человек человеку — друг, товарищ и брат», здесь мало помогут — они будут казаться оторванными от действительности. Режим, который может удерживаться только насилием, всемерно поощряет взаимный шпионаж и доносы и тем самым неизбежно создает в обществе атмосферу страха и недоверия. С виду такое единодушное, общество раздробляется — и как только давление власти ослабнет, это раздробление даст о себе знать. И больно даст!

Читатели наверняка узнают в этом краткий очерк истории советской системы и нынешней России — именно так все и произошло в нашей стране. Вот мы и дали ответ на вопрос о том, могла ли «каторжная империя» Ленина-Сталина развиться во что-то более совершенное или же нет — ответ отрицательный.

VIII.

В начале своей работы мы поставили вопрос о возможности соединения социализма с христианством, как это предлагает, например, Максим Калашников. В свете всего вышесказанного ответ на этот вопрос представляется очевидным: если социализм есть, грубо говоря, противоестественная утопия, то о чем может идти речь? Да, среди социалистов и сочувствующих им бывали глубоко верующие люди, и даже выдающиеся — такие, как Джон Рескин24, Питирим Александрович Сорокин25 или Георгий Петрович Федотов26. Но это — исключения, порожденные, очевидно, своеобразным, а возможно, и непоследовательным пониманием социализма и христианства. Но если понимать социализм прежде всего как общенародную собственность на средства производства, то он принципиально несовместим с христианской религией ни в какой ее форме, кроме, возможно, каких-нибудь экзотических протестантских или старообрядческих сект. Дело в том, что понимание соотношения человеческой личности и общества в христианском учении и социализме прямо противоположны.

В христианстве личность является высшей ценностью и ценится выше общества, его законов и обычаев — «Сын Человеческий есть господин и субботы» [Лк., 6, 5], «Суббота для человека, а не человек для субботы» [Мк., 2, 27]; духовное родство ценится выше кровного — «Ибо, кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь» [Мк., 3, 35]. Нагорная Проповедь Спасителя [Мат., 5] есть проповедь человеколюбия, для которого требования закона — не верхний, но нижний предел. Что означает призыв любить своих врагов [Мат., 5, 44] и мириться с соперником первому, до всякого суда [Мат., 5, 25], как не признание огромной ценности каждой человеческой личности, ибо она носит в себе Образ Божий? Христианин должен быть послушен Церкви, установленной Богом, а обществу и светской власти — лишь постольку, поскольку повиновение им не означает неповиновения Церкви — Богу Божие и кесарю кесарево. Именно поэтому ранние христиане, хотя и платили налоги, отказывались воздавать почести римским богам и обожествленным цезарям, навлекая на себя преследования властей и гнев народа.

И потому христианство есть религия свободного человека27 — «Итак, стойте в свободе, которую даровал вам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства» [Гал., 5, 1]. Наличие же частной собственности есть одно из условий свободы — не самое главное, но все же весьма важное. И заповедь «Не желай чужого» есть указание на то, что христианское учение признает частную собственность неотъемлемым достоянием человека, от которого он может отказаться лишь по собственной воле.

А социализм? Уже само его название указывает на то, что он ставит общество выше человека. Общественная собственность при отсутствии частной означает экономическое подчинение личности обществу. Общество, т.е. на самом деле государство, выступает как единственный хозяйствующий субъект, который единолично планирует и организует всю хозяйственную жизнь в стране — и тем самым превращает людей в свои органы, дело которых — выполнять, что им велят сверху. И поэтому последовательный социализм неизбежно будет подавлять всякую личную инициативу, если она не предусмотрена его планами и не работает непосредственно на них, — он не может ее допустить, как не может человек допустить, чтобы его ноги шли не туда, куда хочет голова. И потому последовательный социализм неизбежно будет тоталитарным.

Социализм и коммунизм изображались и изображаются их идеологами как более прогрессивные, чем капитализм, общественно-экономические формации. На деле же они суть самый настоящий регресс, так как несут с собой полное порабощение человека установлениям общества и государства, какого не было в самых диких первобытных племенах, жизнь которых была опутана множеством всяческих табу28. Обещая людям свободу, социалисты на деле обращаются с ними, как с рабами или несмышлеными детьми — ведь маленькие дети тоже полностью зависят от родителей. Такой строй хуже древнего рабовладения — древний мир знать не знал о правах личности, о безусловной ценности каждого человека и тому подобных вещах. Древний мир знал, в сущности, только право силы, по которому полное подчинение свободного человека государству, а раба господину казалось совершенно естественным29. Но человеку, хоть немного вкусившему свободы, узнавшему, что и он «не тварь дрожащая, а право имеет», очень тяжело опять возвращаться к состоянию «твари дрожащей». И из того, что это возвращение удается лишь благодаря насилию, да и то очень плохо, можно заключить, что человек по природе своей свободен, хотя бы и не осознавал этого.

X.

И теперь пора вернуться к самому началу нашей работы, где мы задали вопрос о значении советской эпохи в российской истории. Ответить на него можно так: советский строй, при всех своих, во многих случаях весьма впечатляющих, частных достижениях, был в корне порочным и противоестественным. Апологеты советской системы склонны обвинять в ее преступлениях, пороках, а затем и в ее крушении всевозможных ренегатов из числа руководителей партии, действовавших по указке «мировой закулисы»30 . Такое вполне могло иметь место, но, по нашему мнению, главной причиной краха советского строя были не происки его внешних и внутренних врагов, а ошибочность его идейных оснований.

Социализм «презрел человека и возлюбил человечество»31, забыв о том, что человечество — это прежде всего отдельные люди. «Общество», «народ», «человечество» — суть вещи более или менее абстрактные, и за этими абстракциями социалисты не видели и долго не хотели видеть конкретных, живых людей с их конкретными потребностями. Известно, что вышло из этого, и, как мы постарались выше показать, ничего другого выйти не могло.

Но если человеческий эгоизм неистребим, что же, невозможно построить общество, построенное на дружбе, взаимопомощи и солидарности, как того хотели социалисты? Почему же невозможно? Выше (см. гл. IV) мы уже говорили о том, что стремление человека к личному благу (а это и есть эгоизм) способно вызвать высокие в духовном отношении формы — если человек больше всего ценит именно духовные, а не материальные блага. Людей нужно воспитывать32, чтобы они научились мирному и дружному общежитию, и тогда возможно будет построение справедливого, социального (не социалистического!) общества. Но, что бы быть справедливым, оно должно соответствовать природе человека — свободной личности, а не послушного органа общества. А значит, такое общество не будет социалистическим, и тем, кто желает возрождения нашей страны, следует отбросить все социалистические иллюзии.

1 Солоневич И.Л. Народная монархия. — М.: Эксмо, 2003. — с. 489.

2 Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Т.I. Введение. — http://www.kara-murza.ru/books/sc_a/sc_a_content.html

3 Там же.

4 «Советский строй только и мог быть таким — сталинским, свирепым, и смягчение для него было смертью. Давно пора это понять — если бы это сразу поняли, многих проблем сейчас бы не было» (А.Б. Безбородов, доктор ист. наук, директор Историко-архивного института РГГУ. — Личное сообщение, январь 2007 г.).

5 См., например: М. Калашников (Кучеренко В.А.). Сломанный меч Империи. — М.: Крымский мост-9Д, 2001. — С. 306-307.

6 Там же. См. также, например: М.П. Лобанов. О нашем неведении (критика общественной деятельности А.И. Солженицына, А.А. Зиновьева, М.В. Назарова) /Русский журнал, №3/2007 г., С. 25.

7 Весь «Сломанный меч Империи» Калашникова есть одновременно панегирик русскому техническому гению и яростный памфлет против прогнившей советской и современной российской «элиты».

8 http://ru.wikipedia.org.

9 Антисери Д., Мальцева С. Принципы либерализма. — СПб.: Пневма, 2006. — С. 58.

10 Подобные мысли высказывали многие христианские авторы, например, св. Симеон Новый Богослов и покойный папа Иоанн Павел II, на которых ссылается С. Кара-Мурза (Указ. соч. — гл. II, раздел «Крестьяне и дворяне»).

11 Вопросу о частной собственности посвящена десятая глава его труда «Путь духовного обновления», так и названная «О частной собственности».

12 Вопросы частной и общественной собственности, наряду с прочими, затрагиваются им в работах «Философская нищета марксизма» и «Кризис индустриальной культуры».

13 Да, и альтруизм — «Ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится» [Лк., 14, 11], и альтруист чувствует это, хотя бы и совершенно этого не осознавая.

14 Подробнее об этом см.: Пирогов Н., докт. экон. наук. От мотивации труда к развитию общества. — Наука и жизнь, №4/2007. — С. 2–8.

15 Фролов Э.Д. Рационализм и политика в архаической Греции /Фролов Э.Д. Парадоксы истории — парадоксы античности. Сборник статей. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2004. — С.68–69.

16 Тиберий Гракх, народный трибун в 134 г. до Р.Х., предлагал ограничить максимальный размер земельных владений тысячей югеров (около 250 га) и таким образом предотвратить скупку крестьянской земли крупными землевладельцами, дабы возродить свободное римское крестьянство — основу республиканского строя и армии. Закон не прошел в сенате, а при попытке провести его через народное собрание (комиции) в следующем году Гракх был убит. Его брат Гай спустя три года попытался продолжить дело Тиберия, расширив и углубив его программу демократических реформ; действуя в рамках закона, потерпел неудачу, поднял восстание и погиб.

17 См.: Ильин И.А. Путь духовного обновления. Гл. X «О частной собственности» /Ильин И.А. Религиозный смысл философии. Избранные произведения. — М.: АСТ, 2006. — С. 310–337.

18 И.А. Ильин так писал об этом: «Но еще неправильнее [чем призывать людей к отказу от собственности], подобно коммунистам, внушать массе, что ни «моего», ни «твоего» вообще не должно быть, что можно иметь «общее» и «только общее», не имея «моего»: если народы пойдут за этим зовом, то они скоро убедятся, что «общее» без «моего» есть «ничье» (курсив И. Ильина. — М.А.), и что до «ничьего» — никому нет дела» (Там же, С. 333).

19 Об этом см.: Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса /Вышеславцев Б.П. Кризис индустриальной культуры. Избранные произведения. — М.: Астрель, 2006. — С. 21–194.

20 Вышеславцев Б.П. Кризис индустриальной культуры. Гл. XII «Кризис социализма» /Там же. — С. 480.

21 Марксист Сальвадор Альенде, пытавшийся построить социализм в Чили, не прибегая к насилию, добился лишь того, что вверг страну во все нараставший хаос, с которым оказался бессилен справиться. Конец хаосу положил военный путч, жертвой которого и пал Альенде (Дюпуи Р.Э., Дюпуи Т.Н. Всемирная история войн. Харперовская энциклопедия военной истории. Т. 4. (1925–1997 гг.) /Пер. с англ. П.А. Каракозова, Ю.И. Вейсберга, Г.С. Усовой. — СПб.: Полигон, 1998. — С. 705-706).

22 Троцкий.

23 Сталин.

24 Джон Рескин (1819–1900) — британский теоретик искусства, художественный критик и публицист, один из влиятельнейших мыслителей викторианской эпохи. Был противником технократической, «машинной» цивилизации, ратовал за возврат к средневековому ручному ремеслу, каковое пытался возродить в основанной им в 1871 г. близ Брэнтвуда коммуне св. Георгия, организованной в соответствии со средневековыми цеховыми принципами.

25 П.А. Сорокин (1889–1968) — русский ученый, один из виднейших социологов XX века. До революции был одним из лидеров эсеров, с 1922 г. в эмиграции.

26 Г.П. Федотов (1886–1951) — русский философ и богослов, автор знаменитого труда «Святые Древней Руси». В молодые годы сочувствовал эсерам, был участником революционных событий 1905 г. в Саратове.

27 Хотя это, увы, часто забывалось самими христианами.

28 Об этом подробно рассказано в монументальном труде Дж. Дж. Фрэзера «Золотая ветвь».

29 Оно казалось естественным даже Сократу, который не допускал и мысли о том, чтобы попытаться избежать казни по несправедливому приговору (см. диалог Платона «Критон», 50a-54c).

30 См., например: Кара-Мурза С.Г. Указ. соч. Введение.

31 Перифраз фрагмента стихотворения П.А. Вяземского «Сфинкс», посвященного памяти Александра I:

Дитя осьмадцатого века,

Он чувств его наследник был,

И презирал он человека,

А человечество любил.

32 Это очень долго, трудно и не слишком продуктивно — но это лучше, чем простое, грубое и вредное волевое подавление человеческого инстинкта.

(26 сентября 2008 г.)


Читать комментарии ( 1 )

 (08.03.10 04:35)
вредная статья,нечестная

Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов