24 ноября 2017 г.

Новые статьи:

Государство
Дмитрий Волков
Вступление в Имперскость
Семья
Екатерина Терешко
Формы устройства ребёнка в семью
Религия
Виктор ХАЛИН
Плавание по волнам сектантского богословия, или Почему я ушел от протестантов
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Государство
Федор СЕЛЕЗНЕВ
Царская забота: государство и промышленность в самодержавной России
Религия
Леонтий (Филиппович) — архиепископ
Украинские шовинисты и самосвяты
Религия
Протоиерей Николай СТЕЛЛЕЦКИЙ
Общественная нравственность
Религия
Игумен ГЕОРГИЙ (Шестун)
Место и роль мужчины во вселенской иерархии
 
 
 

Статьи: Общество

Михаил СМОЛИН
Феномен революции по учению Л.А. Тихомирова

Смолин Михаил Борисович — главный редактор журнала, кандидат исторических наук. Исполнительный директор Фонда «Имперское возрождение». Руководитель Православного центра имперских политических исследований

Учение Л.А. Тихомирова о «социальной религиозности»

Перенесение «религиозных понятий, — писал Л.А. Тихомиров, — в область материальных социальных отношений приводит к революции вечной, бесконечной, потому что всякое общество, как бы его ни переделывать, будет столь же мало представлять абсолютное начало, как и общества современные или прошлых веков»1 . «Обожествление человека, перенесение религии в область социальную было, в той или иной форме, совершенно неизбежно по вытравлении из нас христианской концепции мира. А раз перенеся абсолютное религиозное начало в область социальную, мы должны были отрицательно отнестись ко всему условному, то есть ко всему историческому, национальному, ко всему, что составляет действительный социальный мир»2 .

«Новая эра» отказалась от старых христианских «предрассудков» — от веры в Бога, от монархического государства, от сословного общества и т.д. Однако, по Л.А. Тихомирову, душа человеческая оставалась хоть и искаженною, но все же душою христианскою, т.е. воспитанною христианскими идеалами. Люди не могли окончательно отрешиться от христианской нравственности, стремившейся к своей реализации в общественной и государственной жизни.

Вся кажущаяся оригинальность движения XVIII века была в попытке слить идеалы христианства с материалистическим пониманием жизни. Либеральная демократия отбросила веру в Бога, но попыталась оставить христианские нравственные понятия. Это было глубочайшей ошибкой. Оставляя лишь высокие христианские нравственные идеалы без веры в Личного Бога, без духовной жизни и без упования на спасение в загробной жизни, человек оставался с нереальными требованиями перед крайне ограниченным материальным миром.

«Социальная религиозность» явственно ощутима и в идее счастливого «будущего строя», выросшего из той же психологии заблуждающегося религиозного чувства, что и древнейшая ересь — хилиазм. То, что древний хилиазм стоял на религиозной почве, а новый ее покидает, еще не означает принципиальной разницы между ними. Психология религиозного хилиазма усваивалась, утверждал Л.А. Тихомиров, еще со времен учебы, из которой выносилось убеждение, что мир устроен плохо и требует переделки.

Такое «религиозное» представление об абсолютном психологически есть достояние иного мира, а не земной действительности. В земном мире нет абсолютного, безусловного, все состоит из оттенков. А религиозное чувство не терпит компромисса в вопросах веры. Такое же религиозное чувство выработалось и у нового революционного хилиазма, не терпящего никаких уступок, когда речь идет о его социальной вере. Л.А. Тихомиров был глубоко убежден, что при всей разрушительности революционных «преобразований» социальный мистицизм, практикуемый революционным демократизмом, не может в действительности упразднить основы, существующие в обществах во все времена и у любых народов. Более того, Л.А. Тихомиров считает принципиально невозможным создание чего-то нового, никогда не бывшего на службе в человеческом обществе. Он утверждал, что растрачивание сил на утопические эксперименты отвлекает человека от реального усовершенствования общества.

В 1890 году Л.А. Тихомиров публикует свою работу «Начала и концы. “Либералы” и террористы», посвященную вхождению поколения семидесятых годов в революцию.

В «Началах и концах» он впервые говорит о переносе религиозной веры секуляризованным сознанием из церковной области в сферу политики, о «социальной религиозности».

«Социальная религиозность», по его мнению, — результат атеистического взгляда на мир, она заменяет церковную веру своей светской верой — верой в прогресс, в земное благополучие. Но религиозное сознание и религиозная психология далеко не сразу уходят из сознания человека, потерявшего веру. Психологические стереотипы поведения труднее всего поддаются изменению. Вера, убеждения меняются легче, чем психологические установки. Потому, собственно, такие церковные понятия, как «религиозное дерзновение», «религиозное рвение»», «подвижничество», «религиозная борьба с грехами» — в секулярном сознании не уходят в небытие, а изменяются, трансформируются в политическую деятельность, в борьбу с иномыслием, к проповеди революционного переустройства общества и мира. Человек меняет центр тяжести применения своих усилий с мира религиозного (внутреннего) на мир социальный (внешний), земной.

«Социальная религиозность», по Л.А. Тихомирову, есть безусловное желание абсолютного торжества социального рая на земле. А поскольку социальный рай недостижим в земной исторической реальности, то перманентная революция становится идеалом новой религии прогресса. «Социальная религиозность» проявляется в революционном движении с той же силой, с какой религиозному человеку свойственно добиваться спасения своей души. Высокая религиозность в России при потере веры сменилась гипертрофированными социальными претензиями к исторической действительности, что и породило радикальную революционность общества. Историческая Россия не смогла, да и не могла удовлетворить требования революционной «социальной религиозности».

Источник этой духовной болезни русского общества, говорил Л.А. Тихомиров, крылся в идее автономности личности, результатом которой был бунт против Творца. Об этом он много и интересно рассуждает в своей поздней книге «Религиозно-философские основы истории».

Критика Л.А. Тихомировым демократической формы правления

«Нет ни одной формы правления, — говорил Л.А. Тихомиров, резюмируя свой взгляд на демократию, — в которой воздействие народных деланий на текущие дела было бы так безнадежно пресечено, как в этом создании теории, пытавшейся все построить на народной воле»3 .

Сравнивая фактические основы демократии с тем, что декларировалось при ее современном возникновении в Новое время, Л.А. Тихомиров находил практически полное их несоответствие. Практика, как правило, оказывалась абсолютно противоположной теории.

Так, один из столпов политической философии демократии Ж.-Ж. Руссо учил, что зачастую разница между «волей всех» (волей большинства) и «общей волею» (общей волей всего народа) огромна, считая совершенным правление, основанное на общей воле. Призывая к уничтожению в государстве всех частных обществ и партий, Руссо требовал от гражданина выражать только его личные мнения.

О принципе демократии сам Ж.-Ж. Руссо писал, что «если брать этот термин в точном его значении, то никогда не существовала подлинная демократия, и никогда таковой не будет. Противно естественному порядку вещей, чтобы большое число управляло, а малое было управляемым. Нельзя себе представить, чтобы народ все свое время проводил в собраниях, занимаясь общественными делами. И легко видеть, что он не мог бы учредить для этого какие-либо комиссии, чтобы не изменилась форма управления»4 .

Эта невозможность чистой демократии исходит из самого принципа демократического властвования. «Во-первых, — пишет Ж.-Ж. Руссо, — для этого требуется Государство столь малое, чтобы там можно было без труда собирать народ, и где каждый гражданин легко мог бы знать всех остальных; во-вторых, — большая простота нравов, что предотвращало бы скопление дел и возникновение трудноразрешимых споров, затем — превеликое равенство в общественном и имущественном положении, без чего не смогло бы надолго сохраниться равенство в правах и в обладании властью; наконец, необходимо, чтобы она полностью отсутствовала»5 .

Л.А. Тихомиров находил доктрину Ж.-Ж. Руссо утопичной, но указывал на то, что его система исходит гораздо более из реальных социальных корней государственности, чем многие доктрины его демократических последователей. Его политические наследники возвели демократию в универсальный политический принцип и, несмотря на вышеприведенные предостережения своего идейного учителя, пытались реализовать демократию во всех человеческих обществах, несмотря ни на искажения самого принципа, ни на реальные результаты.

Обычно самих демократов не устраивали ни волеизъявления граждан страны, ни представительные учреждения, и поэтому они не стесняются руководить и направлять (создавать) волю своего самодержавного народа-суверена. Полученная таким способом «народная воля» становится истиною, имея за собою силу большинства избирателей. Народ при этом выступает лишь как множество отдельных обывателей, проживающих на территории государств, а не как единая нация. Дух нации, ее лицо, формировавшееся веками, не принимается во внимание. Такой взгляд на нацию освобождает власть от всякой ответственности.

Народная воля, как Верховная Власть в государстве, призвана решать все вопросы управления. Практика же показывает, что выявить эту волю невозможно, так как обыватели в подавляющем большинстве ничего не смыслят в управлении государством. Здесь имеет значение только воля правящего слоя, специализирующегося на вопросах управления государством. Всеобщая народная воля определенно проявляется лишь в редких случаях, когда решение лежит на поверхности, — «война насмерть», «долой узурпатора», «мир во что бы то ни стало» и т.п. Но эти проявления народной воли настолько ясны и очевидны, что не требуется никакого голосования.

Заменяя общее мнение мнением большинства, демократия заставляет население говорить только «да» или «нет». Этот принцип механически выводит страну из состояния бесконечного поиска народной воли. Далее встает вопрос: как же заставить народ голосовать? «Поклонники демократического строя, — писал один консерватор начала XX столетия, — ссылаются на древнегреческие демократии, но они всецело держались на рабстве и не могут быть названы чистыми демократиями. Гражданину, который имел возможность с утра до вечера слушать философов и ораторов и посвящать труду лишь немногие часы, можно было ориентироваться среди кипевших вокруг форума политических споров. Несмотря на то, история древней Аттики представляет ряд эпизодов, свидетельствующих о непостоянстве и легкомыслии толпы. Чего же ждать от новейших демократий, граждане которых, поглощенные заботами о хлебе насущном, не могут уделять государственным делам и сотой доли того внимания, которое уделяли ему афиняне?»6

Увидев бесполезность своего «волеизъявления», подавляющее большинство народа вообще перестало бы голосовать, если бы либеральный демократизм настаивал на требовании прямой подачи голосов по всем вопросам. Сознавая это, либералы идут на дальнейшее искажение теории, дополняя демократические учреждения представительством и партиями. Эти учреждения и являются местом возникновения нового правящего сословия — политиканов. Политиканы нужны для организации «народной воли», а также для того, чтобы чисто социальные проблемы связывать с политикой, возбуждая своей пропагандой население. Парламент, состоящий из партийных фракций, являет собой вариант замены сословного строя монархического государства, разрушенного революцией. И в этих условиях уже никакая сила не может удержать социальные группы от объединения в партии. Деятельность государства везде и всюду ограничивается, что является главной идеей либеральной демократии.

Таким образом, мы имеем дело уже не с народоправством, а с парламентаризмом и господством партий. Господство партий проявляется, прежде всего, во внушении народу своей частной воли, своего мнения. Партии пытаются поймать избирателей на слове, окончательно подавив их собственную волю партийной агитацией. После выборов народ вообще исчезает с политической арены, его уже не ублажают, а игнорируют. Теперь главное — это соотношение сил, дающих возможность формировать правительство. Партии при демократии становятся властными суверенами, а народ продолжает быть безгласным и безвластным до нового «юрьева дня» подачи бюллетеней.

Здесь уместно вспомнить также мнение другого современного Л.А. Тихомирову консерватора — К.П. Победоносцева (1827–1907). «Одно из самых лживых политических начал, — утверждал он, — есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени Французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции и проникла, к несчастью, в русские безумные головы. Она продолжает еще держаться в умах с упорством узкого фанатизма, хотя ложь ее с каждым днем изобличается все явственнее перед целым миром. В чем состоит теория парламентаризма? Предполагается, что весь народ в народных собраниях творит себе законы, избирает должностные лица, стало быть, изъявляет непосредственно свою волю и приводит ее в действие. Это идеальное представление»7 .

До появления нового строя история знала общества, состоящие из различных слоев, каждый из которых специализировался на важном для всего общества деле. Слои эти, в зависимости от своего служения обществу, получали от последнего права для исполнения перед ним своих обязанностей. Сословия, корпорации вели к расслоению общества, создавали ситуацию социального неравенства, признаваемого нормой общественной жизни. Такое неравенство признавалось даже теми, кто считал себя обделенным привилегиями. Новое же общество по идее, в него заложенной, должно было быть основано на свободе и равенстве, иными словами, на всеобщей одинаковости.

Идея нового общества, по Л.А. Тихомирову, наиболее сильно применяется в трех областях жизни человека: умственная безответственная свобода создает подчинение посредственным авторитетам; экономическая свобода создает чрезмерное господство капитала и такое же чрезмерное подчинение пролетариата; политическая свобода, вместо народоправства — порождает правящее партийное сословие политиканов с учреждениями, помогающими им существовать.

Доверие к личности, облеченной властью, сильно подорвано в демократическом обществе. Ее деятельность во власти стремятся всячески обложить всевозможными законодательными ограничениями в надежде предотвратить или, на худой конец, усложнить этой личности возможности приносить вред обществу и государству. Доверие толпы к личности, ею же избираемой, крайне шатко и всегда недолговечно. Личность скована в демократии либо властью денег, либо властью толпы.

Это неверие в личность, естественно, переносится и на страну, ее воспитавшую, на Россию, которая выступает в демократических мнениях часто как объект исторических ошибок, как страна, безнадежно выпавшая из мировой цивилизации из-за своего ветхого, патриархального сознания. Отсюда отрицание всякой самобытности для России и, кажется, бесконечные попытки втиснуть русскую нацию в либеральные политические и культурные шаблоны.

Учение Л.А. Тихомирова о Царской прерогативе», или праве чрезвычайных действий Верховной Власти вне конституционных норм

«Действие по царской прерогативе, — говорил Л.А. Тихомиров, — обусловлено самым существом Верховной Власти, вне всего конституционно-условного, и может быть названо также действием по царскому естественному праву. Бывает действие по “праву”, установленному в правильные юридические нормы. Может быть, наоборот, действие по “прерогативе”, хотя и не противное праву, но находящееся вне его. Действие по прерогативе свойственно лицу или учреждению, в силу каких-либо исключительно ему принадлежащих особенностей допускающих или требующих такого исключительного права. Царское действие по прерогативе характеризуется тем, что может совершаться вне законных установленных норм, сообразуясь только с обязанностью дать торжество правде высшей, нравственной, божественной. Для объяснения этого представим себе момент самого зарождения государства, когда Верховная Власть явилась для устроения государства, но еще не успела его организовать. В этот момент Верховная Власть заключает в самой себе все управление... Засим начинается правильное устроение государства, которого цели состоят в том, чтобы эту общую задачу Верховной Власти осуществить при посредстве системы законов и учреждений. Государство тем более совершенно, чем полнее в нем достигнута эта цель... Роль же Верховной Власти приводится к тому, чтобы стать силой только направляющей и контролирующей. Но полное совершенство учреждений никогда не достижимо. Сверх того, как бы ни был совершенен и современен закон, он устанавливает лишь средние нормы справедливости, а люди живут конкретными нормами, которые постоянно бывают то выше, то ниже средней. Во многих случаях законная справедливость поэтому не совпадает со справедливостью нравственной». При этих условиях «государство принуждено, поддерживая свой закон, тем самым поддерживать нравственное беззаконие. В эти моменты государство, с точки зрения своих благородных и высоких целей, как бы не существует… И вот в эти моменты Верховная Власть обязана снова делать то, что делала, когда еще не успела построить государства: должна делать сама и по усмотрению совести то, чего не способно сделать государство»8 .

Действие по царской прерогативе относилось в русском дореволюционном праве к верховному управлению, или к законодательству. Власть Верховная имела возможность действовать в случае надобности во имя государственного блага, не обращая внимание на писаный закон, если он не способен был доставить необходимый для государства положительный результат.

Л.А. Тихомиров, ставя вопрос о месте в государственном управлении Верховной Власти, предлагал разработанную им систему действия по «царской прерогативе», как он ее называл, где определял два способа действия Верховной Власти. Обычный порядок управления сводился к действию Верховной власти через посредство государственных учреждений; чрезвычайный — к действию непосредственно в порядке Верховного управления.

Без такого надправного действия Верховной Власти Л.А. Тихомиров отрицал существование самой неограниченной и автократической власти. Под действием по царской прерогативе Л.А. Тихомиров имел в виду особое действие по естественному царскому праву, которое не противоречит обычному юридическому праву, но которое находится вне конкретных его форм (статей) и требуется исключительными государственными обстоятельствами.

Юридический закон всегда устанавливает средние нормы законности, но этого часто недостаточно для торжества высшей правды, которому служит монархический принцип. Поэтому Монарх как личность, на гарантии его царской совести, должен иметь право действия, не согласующееся с реально существующими в наличии законами, если те не могут поддержать правду на должной высоте. «Царская прерогатива решения по совести поддерживает сознание того, что правда выше закона, что закон только и свят — как отблеск правды. Царская прерогатива действия по совести совершенно неустранима в монархии. Там, где она исчезла — монарха, как верховной власти, уже нет»9 .

Это царское естественное право Л.А. Тихомиров выводит из ситуации самого зарождения государственности, когда Верховная Власть Монарха являет собой все виды управления — и верховные, и подчиненные. Дальнейшее же развитие института государственности должно приводить к тому, чтобы Верховная Власть Монарха становилась «силой только направляющей и контролирующей», перекладывая прочие функции на подлежащие управительные власти, установленные Верховной Властью.

В чрезвычайные ситуации, в моменты опасности для существования государства Верховная Власть должна иметь возможность восполнять несовершенство юридических законов и устройства государственных институтов. Верховная Власть обязана своим царским естественным правом действовать, не сообразуясь с тем или иным законом, — особенно в ситуации, требующей чрезвычайных мер, законом не установленных. Но это право должно быть только у Верховной Власти государства, которая единственно может создавать закон и его отменять.

В связи с этим учением Л.А. Тихомирова интересно привести подобное учение знаменитого немецкого юриста Карла Шмитта (1888–1880) описавшего чрезвычайное действие Верховной Власти совсем другими словами, но по сути дела в том же духе, в каком всю жизнь о нем писал Л.А. Тихомиров. «Все точные понятия, — утверждал К.Шмитт, — современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия... Чрезвычайное положение имеет для юриспруденции значение, аналогичное значению чуда для теологии. Только имея в виду подобные аналогии, можно понять то развитие, которое проделали в последние века идеи философии государства. Ибо идея современного правового государства реализуется совокупно с деизмом с помощью такой теологии и метафизики, которая изгоняет чудо из мира и которая так же отклоняет содержащееся в понятии чуда нарушение законов природы, устанавливающее исключение путем непосредственного вмешательства, как и непосредственное вмешательство суверена в действующий правопорядок»10 .

Чудо, о котором говорит К.Шмитт, в государственном праве может быть названо чрезвычайным управлением, диктатурой или какой-нибудь подобной формой правления, не предусмотренной в обыкновенном (конституционном) порядке, но без которого государственность во времена глубоких кризисов, крупных (мировых) войн или каких-либо глобальных катастроф рискует пасть под напором антигосударственных разрушительных сил, стремящихся использовать и использующих подобные ситуации. Это понимание было сформулировано уважаемым юристом в самом начале 1920-х годов. Для него, да и для Л.А. Тихомирова, Верховной Властью была та, которая может учреждать чрезвычайное положение в государстве или, иначе говоря, творить диктатуру.

Это понимание метафизики Верховной Власти — поставленной для творения «чудес» в нарушение законов природы, диктата вне законодательных актов управления государством в нарушение законов права, — занимает особое место в системе чрезвычайного управления, разработанной Л.А. Тихомировым11 .

О революции как состоянии

Революция есть «движение по основе даже не политическое, не экономическое, вызываемое не потребностью, хотя бы фальшивой или раздутой в каких-нибудь улучшениях действительной жизни. Это возмущение против действительной жизни во имя абсолютного идеала. Это алкание ненасытимое, потому что оно хочет по существу невозможного, хочет его с тех пор как потеряло Бога. Возвратившись к Богу, такой человек может стать подвижником, до тех пор — он бесноватый. Это революционер из революционеров. Успокоиться ему нельзя, потому что если его идеал невозможен, то, стало быть, ничего на свете нет, из-за чего бы стоило жить. Он скорее истребит все “зло”, то есть весь свет, все изобличающее его химеру, чем уступит. В делах веры нет уступок, и если бы сам дьявол захотел поймать человека, он не сумел бы придумать лучшего фокуса, как направив веру в эту безвыходную, бесплодную область, где, начиная, по-видимому, с чистейших намерений, человек неизбежно кончает преступлением и потерей самого нравственного чувства»12 .

Русская революция, по убеждению Л.А. Тихомирова, есть движение, сходное с религиозным, носящая в себе социальные убеждения, сходные с религиозными.

«Мир, — писал Л.А. Тихомиров, — без перспективы, без оттенков, распадался пред нами на две ясно очерченные области. С одной стороны — суеверие, мрак, деспотизм, бедствия, с другой — наука, разум, свет, свобода и земной рай»13 .

Такое низкое качество политической сознательности и слабость научной социально-политической мысли приводит к преждевременным и искаженным выводам о состоянии России, якобы находящейся на краю гибели. Столь трагическое ощущение бросает многие незрелые умы к «спасению» России с помощью самых радикальных средств. Тяга к такой революционной логике и разрушительной деятельности, по мнению Л.А. Тихомирова, и говорит о незрелости убеждений и о незнании России.

«Студенческое вмешательство в политику, — пишет Л.А. Тихомиров, — дает наиболее вредные последствия в форме разных демонстраций, когда чуть не в 24 часа, из-за грошового протеста против какого-нибудь пустячного “притеснения”, погибает для будущего несколько сотен молодых, незаменимых сил. “Лучше что-нибудь, чем ничего, — повторяют подстрекатели, — лишь бы не спячка”. И такое рассуждение, к сожалению, действует и продолжает в зародыше истреблять русскую цивилизацию!»14

Настоящим злом для России Л.А. Тихомиров считал даже не само революционное движение, которое есть, по его выражению, «только признак зла», а все тот же недостаток серьезных и глубокообразованных умов в России. Бороться с этим злом он считал возможным только путем выработки действительно национального, самобытного образованного класса, который собственной работой ума сможет выправить сложившееся неустойчивое положение русского общества.

Культурная задача ставилась Л.А. Тихомировым прежде всего. Она виделась ему надпартийной, то есть в ней могли сойтись наиболее возможное число людей с разными политическими убеждениями во имя общего блага и славы России.

Обратившись к критике демократии как идейного принципа, Л.А. Тихомиров говорит о переносе религиозной веры секуляризованным сознанием из церковной области в сферу политики. Перенесение религиозных понятий в область социальных отношений, по мнению Л.А. Тихомирова, и приводит к перманентной революции, не удовлетворяющейся никаким социальным переустройством.

Сравнивая же фактические основы либеральной демократии с тем, что декларировалось при ее возникновении (например, с тем, что утверждал Ж.-Ж. Руссо), Л.А. Тихомиров утверждает, что практика демократии, как правило, оказывалась абсолютно противоположна ее теории. Партийные политиканы и политические партии, по Л.А. Тихомирову, становятся властными суверенами, а народ продолжает быть безгласным и безвластным до новой подачи избирательных бюллетеней.

Л.А. Тихомиров утверждает, что либеральная и социальная демократия — «начала и концы» одного и того же революционного процесса и что на смену гипертрофированному индивидуализму либерализма, как реакция на него, пришел социализм со своим всепоглощающим коллективизмом. В своей критике идей либеральной и социальной демократии Л.А. Тихомиров призывал искать новые социальные пути вне демократической доктрины.

Накануне 1789 года новые люди, философы буквально кричали, что они «задыхаются», что дальше так жить невозможно и никакого примирения со старым монархическим режимом быть не может. «Без сомнения, — пишет Л.А. Тихомиров, — субъективно они были правы, как субъективно прав и сумасшедший, воображающий, что его преследуют чудовища. Но существовали ли эти чудовища в действительности?»15 .

Старый строй отрицался не из-за недостатков или жестокости, а во имя мечты о новом, будущем строе, что доказала последующая история. Как только революция не смогла дать этого несбыточного будущего, сразу же строй, данный революцией, был атакован еще более радикальными реформаторами. На протяжении многих поколений новые демократические идеологи открывали каждый свой «совершенный» строй для всех времен и народов. Все они искали гармонию, которой не было в душах, и надеялись найти ее во внешних условиях. Следовали бесконечные смены одних социальных утопистов другими. Революционность бытоулучшителей носила и носит характер болезненной перманентности.

«С ранней молодости я только и слыхал, что Россия разорена, находится накануне банкротства, что в ней нет ничего, кроме произвола, беспорядка и хищений; это говорилось до того единодушно и единогласно, что только побывавши за границей, сравнивши наши монархические порядки с республиканскими, я мог, наконец, понять всю вздорность этих утверждений. Но тогда, ничего еще не зная, при молодой неопытности, право, невозможно было не поверить»16 .

Учение Л.А. Тихомирова о либерализме как о начале революционного процесса.

Учение о началах и концах революции

В одной из своих работ Л.А. Тихомиров писал, что «смиренные» либералы являются началами того движения, которого концами становятся революционные социалисты. Этот процесс очень выпукло реализовался у нас в России, несколько поколений говорили о свободолюбии, а затем наиболее последовательные решили сделать революцию.

Революционность семидесятых он выводит из психологического состояния молодежи, из душевной пустоты, сумбура мысли и отрыва от реальной действительности — через образование и общественную либеральную пропаганду.

«Без революции человеку семидесятых годов грозило полное крушение всего мировоззрения. Он этого не мог допустить, ум был слишком непривычен к работе и, главное, другой веры не мог себе найти. Оставалось одно: единоличный бунт… Оставалось действовать в одиночку, с группой товарищей, а стало быть — против лиц же, тайком, из-за угла»17 .

Революция не могла бы шагнуть так радикально в те годы, если бы либеральное общество не сочувствовало революционерам так открыто. Такие демарши, как поддержка выпущенных (около 150 человек) по процессу 193-х, рукоплескания по поводу освобождения Веры Засулич (стрелявшей в генерала Трепова) и тому подобные события давали дополнительную веру революционерам, что они являются передовым отрядом революции.

Даже и денежные средства давало все то же общество. Бюджет «Исполнительного Комитета» несколько лет колебался около 5000 рублей ежемесячно. «Конечно, — писал Л.А. Тихомиров, — не студенты давали “на дело” эти 60 000 рублей в год!»18

В то время когда революционеры убивали правительственных чиновников, либералы шантажировали революцией правительство и требовали от Государя Императора конституцию.

«Никогда бы и террор, — писал Л.А. Тихомиров, — не принял своих размеров, никогда бы он не дошел до своего слепого фанатизма, если бы не было объективной причины, иллюзии в виде поведения известной части общества»19 .

Из «общего миросозерцания» демократической общественности, путем либеральной пропаганды появляется целый революционный слой, замыкающийся в «партию» и создающий особый мир отщепенцев, готовых к борьбе с остальной нацией. Либерал, почти всегда имевший возможность открыто и легально высказывать свои суждения, готовил себе страшного ученика в социализме, не останавливающегося на личности, на том, что не преодолено либералами по своей непоследовательности в разрушении «старого» мира. Социалисты уже не строят свое общество на чисто психологической основе, как либералы, видевшие в государстве только комбинацию человеческой воли и свободы. На смену индивидуалистическому либерализму шла следующая фаза развития демократического принципа — социализм со своим сверхколлективизмом.

Большинство исследователей либеральной и социальной демократии, да и сами либералы и социалисты, считают себя противоположными друг другу. И, как пишет Л.А. Тихомиров, «до известных пределов они правы. Лягушка очень отлична от головастика. Но тем не менее это все-таки дети одной матери, это различные фазы одной и той же эволюции. При появлении и торжестве либерального демократизма — социализм, немного раньше или немного позже, должен явиться на свет. С другой стороны — без предварительной фазы либеральной демократии, социализм — каков он есть — был совершенно немыслим и невозможен»20 .

Учение Л.А. Тихомирова о Верховной Власти (Государе, главе государства) как о третейском судье социальных столкновений

«Монарх, — по утверждению Л.А. Тихомирова, — есть наиболее справедливый третейский судья социальных столкновений»21 . «Все сложности, борьба социальных элементов, племен, идей, появившаяся в современной России, не только не упраздняют самодержавия, а напротив — требуют его.

Чем сложнее внутренние отношения и споры в Империи, среди ее семидесяти племен, множества вер и неверия, борьбы экономических, классовых и всяких прочих интересов, — тем необходимее выдвигается единоличная власть, которая подходит к решению этих споров с точки зрения этической. По самой природе социального мира лишь этическое начало может быть признано одинаково всеми как высшее. Люди не уступают своего интереса чужому, но принуждены умолкать перед требованием этического начала»22 .

«В человеческом обществе есть несколько элементов силы, влияния на окружающее. Вся жизненность управления зависит от умения пользоваться внутренней связью, которая на тысячу пунктов существует между государством и территориальными, классовыми, сословными, родовыми и т.д. союзами, создаваемыми общественной жизнью. Тут существует множество центров влияния, основанных на различных способах иметь власть, а потому в многоразличных проявлениях постоянно живут все принципы власти. Они не исчезают никогда и нигде, как не исчезают различного рода организации, возникающие на их основе, и для жизни социальной все в своем роде необходимы. Но когда возникает государство — это означает, что возникает идея некоторой Верховной Власти, не для уничтожения частных сил, но для их регулирования, примирения и вообще соглашения. Без такой владычествующей силы частные силы, по самой противоположности своей идеи, обречены на борьбу. Смысл Верховной Власти состоит в общем обязательном примирении»23 .

Верховная Власть в государстве видится Л.А. Тихомирову как начало нейтральное, третье, примиряющее различные элементы государственной и общественной жизни на почве общего блага своим авторитетом.

Взгляд на Верховную Власть в государстве как на Верховного судью характерен для многих русских государствоведов. Наиболее характерным может быть мнение такого крупного юриста как Б.Н. Чичерин: «Монархия, по независимости своей, непричастна духу партий. Монарх стоит вне частных интересов; для него все классы, сословия, партии совершенно одинаковы. Он в отношении народа есть не личность, а идея»24 .

Государь является, по учению Л.А. Тихомирова, также и Верховным судьей сил государственных.

«Монарх, — пишет он, — вовсе не какой-то “первый из бюрократов”, но Власть Верховная, единственный представитель нации. Его Верховная Власть охватывает все силы и все власти, какие порождаются социальной жизнью нации. Они все для Него одинаково близки, допустимы и одинаково находятся под Его верховенством»25 .

Роль третейского судьи социальных столкновений вытекает, по Л.А. Тихомирову, из обязанности Верховной Власти организовывать государственную жизнь, давая простор для развития ее различных элементов, и направляет их на общее благо. Создавая государственные органы и организуя их, Верховная Власть необходимо сталкивается с необходимостью быть организующей силой и для самого общества, ради достижения наиболее эффективного управления. Об этом Л.А. Тихомиров говорит следующими словами:

«Полезная работа Верховной Власти состоит поэтому не в личном управлении, а в том, чтобы привлечь на управительную работу все силы, какие имеются для этого в государстве, достодолжно скомбинировать их и следить за общим ходом пущенной таким образом государственной машины»26 . «Монархия, будучи выразительницей нравственного идеала, а не какой-либо социальной силы, во-первых, наиболее нуждается в поддержке со стороны социальных сил, а потому легко дает им место в управлении. Во-вторых, монархия не имеет основания бояться аристократии или демократии, пока является действительно выразительницей нравственного идеала нации, ибо в этом отношении ни аристократия, ни демократия не способны ее заменить. Если монархии в истории нередко приходилось обуздывать узурпаторские стремления аристократии или демоса, то совершенно упразднять власть аристократии или демократии, то есть стать на чисто бюрократическую почву, — это есть не норма, а только болезнь монархии, ее абсолютизация»27 .

Верховная Власть крайне заинтересована в сглаживании как чисто социальных столкновений, так и межнациональных, поскольку нуждается при проведении своих административных мероприятий в общественном спокойствии. Государственная Верховная Власть заинтересована в этом еще и потому, что именно она приводит в действие всю государственную машину и не хотела бы тратить дополнительные властные усилия для преодоления ненужного ей сопротивления. Социальные или межнациональные трения являются, таким образом, понижающим фактором эффективности действий государственной власти.

Особенно важно социальное согласие, примирение в моменты крупных государственных преобразований, когда для Верховной Власти необходимо поддерживать непрерывную и преемственную деятельность всей государственной организации, обеспечивая планомерность и согласованность государственного управления. Здесь примером может быть великая крестьянская реформа 1861 года, когда освобождение крестьян было проведено Верховной Властью, осознавшей его государственную и общественную необходимость.

1 Тихомиров Л.А. Начала и концы. «Либералы» и террористы. М., 1890. С. 28.

2 Там же. С. 26–27.

3 Тихомиров Л.А. Демократия либеральная и социальная. М., 1896. С. 44–45.

4 Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. М., 1998. С. 255.

5 Там же.

6 Черняев Н.И. Необходимость Самодержавия для России. Харьков, 1901. С. 57. В этом же критическом русле высказывались и другие современники Л.А. Тихомирова — К.Н. Леонтьев в статье «Чем и как либерализм наш вреден» и К.П. Победоносцев в статье «Великая ложь нашего времени».

7 Победоносцев К.П. Московский сборник. М., 1895. С. 31.

8 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. Ч. IV. М., 1905. С. 154, 155, 156.

9 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. Ч. III. М., 1905. С. 159.

10 Шмитт Карл. Политическая теология // Политическая теология. Четыре главы к учению о суверенитете. М., 2000. С. 57.

11 См. его работы «О недостатках конституции 1906 года» (М., 1907); «Самодержавие и народное представительство» (М., 1907); «Верховная Власть и Основные Законы 1906 года» (М., 1909) и, конечно, «Монархическая государственность» (М., 1905).

12 Там же. С. 119–120.

13 Там же. С. 39.

14 Там же. С. 58.

15 Тихомиров Л.А. Борьба века. М., 1896. С. 11–12.

16 Тихомиров Л.А. Начала и концы. «Либералы» и террористы. М., 1890. С. 36–37.

17 Там же. С. 90.

18 Там же. С. 113.

19 Там же. С. 117.

20 Тихомиров Л.А. Демократия либеральная и социальная. М., 1896. С. 56–57.

21 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1905. Ч. IV. C. 17.

22 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1905. Ч. III. C. 224.

23 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1905. Ч. I. C. 48.

24 Чичерин Б Н. Курс государственной науки. М., 1894. Ч. III. С. 127.

25 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1905. Ч. IV. С. 194.

26 Там же. С. 163.

27 Там же. С. 19.

(14 декабря 2009 г.)


Прокомментировать статью

Имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите текст, который Вы видите на картинке:
защита от роботов